Вячеслав Платонов. Уравнение с шестью известными

Индекс материала
Вячеслав Платонов. Уравнение с шестью известными
Страница 2
Страница 3
Страница 4
Страница 5
Страница 6
Страница 7
Все страницы

Глава 1. Феномен сборной СССР

Вступление, в котором автор пытается объяснить этот феномен и не находит удовлетворительного ответа.

Ничего подобного я еще не видел и не слышал. Что грохот Ниагары, что рев реактивного двигателя, что наэлектризованная ярость ансамбля поп-музыки в сравнении с беснующейся инчадой - аргентинскими болельщиками!
Орущие глотки, грохочущие барабаны, трубящие трубы, щелкающие кастаньеты рвали барабанные перепонки, обжигали психику. Треск, рев, канонада - человеческого голоса в спортивном дворце "Луна-парк" в Буэнос-Айресе не разобрать. Объясняюсь с игроками в перерывах больше жестами, чем словами.
Президент Международной федерации волейбола, среброголовый парижский архитектор господин Поль Либо и капитан команды Аргентины тщетно призывали зрителей вести себя в рамках приличий...
В такой вот обстановке проходил 14 октября 1982 года полуфинальный матч десятого чемпионата мира по волейболу среди мужских команд между хозяевами поля - аргентинцами и гостями - сборной Советского Союза.
За четыре года до этого мы встречались в финалечемпионата мира в Риме с итальянцами и имели некоторые представления о том, как помогают родные стены. Помню, тогда на пресс-конференции накануне финала (наш противник еще не был известен) местные журналисты спросили, с кем бы мы предпочли встретиться в матче за "золото". "Конечно, с вашими соотечественниками", - ответил я. "Потому что считаете их менее серьезным соперником, чем другую команду?" - "Нет, просто еще один матч с Италией сделает нас богачами - могу представить, как забросают нас лирами тифози в финале, если они не жалели денег даже в предварительной встрече СССР - Италия..."
Итальянские журналисты оценили шутку, подхватили ее и написали перед финалом, что синьор Платонов боится только одного - разбогатеть в Риме.
Лиры действительно сыпались на площадку дождем, на них вполне можно было бы купить золотые медали для сборной Италии, если бы золотые медали мирового чемпионата продавались... Тифози, оправдывая свое прозвище, болели за своих отчаянно - тогда нам казалось, что невозможно поддерживать своих жарче, чем делали это восторженные римляне. Теперь, после инчады, тифози воспринимаются как благовоспитанные джентльмены с хорошими манерами...
В представлении наших любителей спорта Южная Америка - это футбол. Да, футбол был и остается на этом континенте спортом номер один. Для бразильцев и аргентинцев это не просто спорт, а религия: для инчады и торсиды (так именуют клан болельщиков в Бразилии) футбольный мяч - яблоко раздора, они воспринимают проигрыш любимой команды как личную трагедию, как национальную катастрофу, если проигрывает национальная сборная. Я не собираюсь сейчас анализировать причины такого тотального "суперболения", не задаюсь вопросом, кому и почему выгодно всю кипучую энергию народа переводить на футбольные рельсы, - я констатирую факт: Южная Америка живет футболом. Но даже если говорить лишь о спорте, теперь надо добавлять: не только футболом, не футболом единым.
Вы слышали, конечно, про Копакабану, знаменитейшие песчаные пляжи Рио-де-Жанейро. В скольких книгах, газетных очерках, фильмах рассказывалось о завсегдатаях этих пляжей, бразильских мальчишках, поражавших виртуозным умением укрощать мяч! Футбольный мяч, разумеется. Трудно себе представить, но на Копакабане, цитадели бразильского уличного футбола, сейчас больше играют в волейбол. Видел это собственными глазами - десятки, сотни команд играют в волейбол: и просто так, для отдохновения, и на первенство пляжей.
Взрыв популярности волейбола в Южной Америке, прежде всего в Бразилии, привел к тому, что ее команды, прежде всего та же Бразилия, потеснили в мировой табели о рангах многих признанных* корифеев. На Олимпиаде в Монреале бразильские волейболисты были седьмыми, на Олимпийских играх в Москве - пятыми, еще через полтора года на Кубке мира в Японии - третьими, и вот сейчас, в Аргентине, противостояли нам в финале чемпионата мира.
Как причудлива все-таки траектория "летающего мяча" (так с английского переводится "волейбол")! Изобретенный в конце прошлого века в США, в Северной Америке, он "перелетел" Атлантический океан, пришелся ко двору в Европе, вызвал форменный бум в Японии и других азиатских странах, получил олимпийское гражданство и спустя много десятилетий обнаружил себя на Американском континенте, в южной его части, если не королем спорта, то по меньшей мере принцем.
Бьющая через край жизнерадостность, карнавальная экспрессивность в крови южноамериканцев. Поклонникам неистовой румбы лег на душу волейбол с его обнаженной эмоциональностью, клокочущей страстью.
Я знаю, что Латинскую Америку западные туристские фирмы подают как царство фиесты - карнавала и сиесты - послеобеденного отдыха, культа "настоящих мужчин", неугомонных танцоров самбы, болеро, не знающих устали в отдыхе, но ленивых на работу. Этот расхожий стереотип не позволяет разглядеть за деревьями леса. Конечно же, люди здесь энергичны, темпераментны, изобретательны во всем, что касается игры, отдыха. Но фиеста, как и другие праздники, - редкие эпизоды в заполненной тяжким трудом жизни рабочих автомобильных заводов, крестьян-поденщиков, пастухов.
"...И я хочу в Бразилию к далеким берегам", - твердили мы в детстве переведенные Маршаком стихи Киплинга. Став постарше, зачитывались приключениями "великого комбинатора", грезившего волшебным городом Рио-де-Жанейро. А были еще Жоржи Амаду и его книги - крепкие, обжигающие, как свежезаваренный бразильский кофе...
Потом в наши дома пришло телевидение, и мы увидели, что умеют вытворять с мячом бразильские кудесники.
Благодаря волейболу мы облетели весь мир. Бывали и в Северной Америке и в Японии. О Европе не говорю. Но встреча с Южной Америкой волновала особо. С детства желанная и недосягаемая земля, совсем не похожая на нашу ("никогда вы не найдете в наших северных лесах длиннохвостых ягуаров, броненосных черепах - а в солнечной Бразилии, Бразилии моей такое изобилие невиданных зверей..."), должна была завтра встретить нас.
Какой будет эта встреча? Что ждет нас в Южной Америке? Ведь не румбу танцевать мы ехали, не карнавальной вакханалии предаваться! Предстояло защищать звание чемпионов мира, завоеванное четыре года назад. Никогда еще за шесть лет работы со сборной не было у меня такого тревожного состояния, как перед десятым чемпионатом мира.
Еще в Японии, осенью 81-го, на играх Кубка мира стало совершенно очевидно, что в волейболе сейчас примерно пять равных по классу команд, каждая из которых способна на победу в самом представительном турнире. Это сборные СССР, Кубы, Бразилии, Польши и Китайской Народной Республики - я называю их в порядке занятых мест на Кубке мира.
Кроме первой пятерки, к соискателям наград мирового чемпионата могли, судя по всему, прибавиться волейболисты Японии и США. Нельзя было сбрасывать со счетов и серебряных призеров Московской олимпиады - болгар, а также классную команду Чехословакии, крайне неудобного для нас соперника. Ну и всегда принято считать опасной команду хозяев чемпионата, хотя никто не мог даже представить, до чего она будет опасна в союзе со своими поклонниками...
Но не только и не столько противники, сколько наша команда беспокоила меня. Из 12 олимпийских чемпионов к этому времени осталось в ее составе 8 мастеров. Четверо ушли - в основном по возрасту, Сменившие их игроки восполнить безболезненно для команды эти потери, сразу же вписаться в игру не могли. "Олммпионикам" оставалось надеяться в основном на самих себя. Но и с ними было не все просто.
Мы, тренеры, постепенно вводили в сборную молодежь, по сравнению с предыдущим чемпионатом мира стартовый состав обновился на треть. И все же основную тяжесть все эти годы несли одни и те же игроки. Они начали уставать, их стали преследовать травмы...
Особенно волновало - и ребят и меня - здоровье нашего капитана, основного разыгрывающего Вячеслава Зайцева. Еще в прошлом сезоне он повредил голено-стоп правой ноги, отыграл первенство Европы и Кубок мира с больной ногой, подлечив ее, выступал на первенстве страны, а теперь вот, в разгар подготовки к Аргентине, попал на две недели в Центральный институт травматологии и ортопедии. Стабильность второй передачи, отличавшая Зайцева, нарушилась из-за того, что он вынужден был пропустить много тренировок.
Команду залихорадило: не один Зайцев был далек от лучшей формы за два месяца до первенства мира. Никак не могли поймать свою игру Вильяр Лоор, Владимир Дорохов, Павел Селиванов.
Да, было от чего тревожиться тренеру, хотя за оставшееся время многое еще можно было сделать, наверстать, подтянуть... К тому же в эти сроки предстояли два крупных соревнования - Мемориал Саввина в Ленинграде и международный турнир в Бразилии, непосредственно предшествующий старту в Аргентине.
На Мемориале мы проиграли только одну партию. Однако полностью осуществить задуманное - проверить в деле дебютантов чемпионата Александра Сорокалета, Валерия Лосева, Олега Смугилева, Сергея Грибова - не удалось. Стоило заменить двух-трех олимпийских чемпионов, как команда резко сбрасывала обороты и теряла слаженность. Приходилось возвращать молодых на скамейку запасных. Нет, нельзя было нам проигрывать один из авторитетнейших турниров у себя дома! К тому же и олимпийские чемпионы нуждались в игровой практике, в налаживании связей с Зайцевым.
На завершающей пресс-конференции в ленинградском Дворце спорта "Юбилейный" я предупредил наших журналистов, чтобы они не очень огорчались, если услышат из Бразилии неутешительные новости.
— Главное - аргентинский чемпионат, а в Бразилии мы будем экспериментировать с составом. В конце концов мы, тренеры, обязаны знать, кто есть кто в нашей команде. Дома этого не узнаешь. Пусть дебютанты пройдут испытания бразильской торсидой, пусть сыграют с сильнейшими командами мира не в тепличных условиях...
Там же, в "Юбилейном", отвечая журналистам, я назвал основными конкурентами нашей сборной в борьбе за золотые медали команды Бразилии, Китая, Польши. И надо же было так случиться, что и китайской и бразильской сборным мы уступили на турнире в Рио-де-Жанейро!
Этот турнир собрал весь цвет мирового волейбола. Кто же откажется лишний раз проверить свою боеготовность в условиях, максимально приближенных к боевым? К.тому же для большинства соискателей наград Южная Америка - край неблизкий, множество часовых поясов приходится пересекать на пути сюда, организму нужно время адаптироваться к новым условиям, и в этом плане бразильский турнир был воем гостям на руку.
Китайские волейболисты, как и бразильские, выдвинулись на авансцену в последние годы. Их игра - сплав европейского и азиатского волейбола. Скорость, хитрость, атлетичность - все при них! Тактика - наисовременнейшая. Общение с лучшими командами мира, в том числе с законодателями мод - советскими волейболистами, не прошло для них даром.
Мы выиграли у китайцев на Кубке мира 3 : 0, хотя борьба в каждой партии была предельно острой, каждое очко приходилось вырывать, выбивать... Но там были официальные соревнования, третьи по рангу после Олимпиады и чемпионата мира, там обе стороны выкладывали на стол все козыри.
Здесь другой коленкор. Здесь главное предстояло завтра, в Аргентине, этому "завтра" было подчинено все, в том числе и генеральная репетиция в Рио. В таких случаях тренеры потенциально сильнейших команд, которым все равно не разминуться позднее на узенькой дорожке, стараются свои козыри придержать до главного дня, а карты визави раскрыть.
Первый свой ход китайский тренер сделал, когда против нашего первого состава выставил свой второй. Увидев, что китайский тренер затеял со мной тактические игры, я через несколько минут, когда в первой партии было разыграно всего одно очко, сделал ответный ход и произвел шесть замен. Сборная Китая торжествовала
в этот день победу (3:0), но я склонен был считать, что китайский тренер переусердствовал, сбивая нас с толку, перетончил. Чтобы победить наших запасных, китайская сборная вынуждена была все-таки раскрыть карты, а мы свои до поры придержали. О моральной травме, какой является всякое серьезное поражение от серьезного противника, говорить не приходится: встречу проиграли наши запасные, а не основной состав!
Совсем по-другому сложился матч с Бразилией. Несмотря на поражение от сборной КНР, советские волейболисты сумели выйти в финал турнира. Мы, тренеры, не настраивали команду на выигрыш во что бы то ни стало. Важно было другое - испытать всех игроков торсидой, легко вспыхивающей, громогласной,'окрыляющей своих и подавляющей противника.
Почти три с половиной часа длилась волейбольная фиеста в Рио-де-Жанейро. К вящей радости опьяненной от счастья торсиды, их земляки торжествовали победу в пятой партии. Досадно было проигрывать, но оснований для уныния не было. Мы проверили всех игроков на разрыв, на излом, на жаропрочность, наши ребята в отличие от противника не выложились полностью. Чего же нам было унывать и отчаиваться?
Каково же было удивление, когда мы узнали из местных газет, что в рядах нашей некогда могучей команды - разброд и шатание, что игроки перессорились друг с другом и с тренерами, что волейбольному владычеству Советов пришел конец и остается только подождать две недели, чтобы убедиться в этом.
"Кризис доверия" - этим и подобными назойливо-беспардонными заголовками обстреливали нас бразильские и аргентинские газеты. За пять лет "верховной власти" в волейболе мы привыкли к другому тону печати: даже недружественно настроенные к нашей стране буржуазные издания не могли не признать, что играть в волейбол мы умеем. А тут - потоки колкостей, иронии, хулы... Ладно, думаю, сеньоры хорошие, сердите нас, сердите, как бы это вам самим боком не вышло. Попросил переводчика команды читать перед завтраком все ядовитейшие пассажи в адрес наших игроков и спрашивал ребят между делом: "Ну как вам это нравится? А что, может, они в чем-то и правы, а?.."
Наши помаленьку наливались, набухали, а тут еще бразильские волейболисты жару поддали. То ли по собственной инициативе, то ли их какой волейбольный Гос-линг (помните врача футбольной сборной Бразилии конца пятидесятых годов, якобы мага и чудотворца по психологической части?) надоумил, но они вдруг перестали здороваться с нашими. Отношения до этого были разлюбезные. Летом, незадолго до турнира в Рио-де-Жанейро, они приезжали к нам в Ригу и Москву. Ребята общительные, команда с хорошей общей игрой, что всегда нравится зрителям, и у нас в Союзе их принимали по-доброму. Так что непонятно было, какая южноамериканская муха их укусила... Скорее всего (это в спорте практикуют) они решили искусственно завести себя против наших, разжечь, разозлить, что кое-кому и впрямь прибавляет уверенности.
Бразильцам же все это - и самозаводка, и газетная артподготовка - на пользу не пошло, чего не могу не сказать о наших, о своих. "Ах, вы еще и не здороваться! Вы дернули нас разик и думаете, ваша взяла? Думаете, если мы не вспыхиваем, как порох, так нас можно безбоязненно дразнить? Думаете, мы дрогнем сегодня перед вашей инчадо-торсидой или как там ее? Ну что ж, вы нас допекли, пеняйте на себя... А за то, что перестали здороваться, хорошо бы разобраться с вами в финале за час с душем". "За час с душем" по волейбольным стандартам весьма быстро: всего-то час, включая душ после игры.
В таком примерно направлении текли мысли у советских игроков, вышедших ночью 15 октября 1982 года на финальный матч десятого чемпионата мира по волейболу со сборной Бразилии. Я специально подчеркиваю: играть приходилось ночью, что создавало - в придачу к инчаде - еще один вид психического воздействия.
Да, никогда ничего подобного я не видел... Но теперь уже речь не о болельщиках, а о самой игре. Игре, показанной в ту ночь нашей сборной.
Вроде бы не пристало мне восхищаться своей командой. Кто же не знает, что тренеру по штату положено не успокаиваться на достигнутом, не удовлетворяться сделанным и т. п.? Поверьте мне - чаще всего нашим чемпионам, корифеям, заслуженным-перезаслуженным, приходится выслушивать от их старшего тренера не комплименты, а критику, ибо предела для совершенствования нет.
Но бывают минуты, часы, целые игры, когда до малейшей зазубринки знакомая команда, вместе с которой падал и поднимался, заблуждался и прозревал, которую знал, казалось, до донышка, предстает перед тобой в сиянии и блеске, командой твоей мечты, пусть на семьдесят две минуты, но в яви, а не во сне, хоть в третьем часу ночи добропорядочным гражданам полагается смотреть сны...
Счастлив тренер, который видел однажды команду своей мечты, подготовил ее, и не подозревая до конца, на что она способна, воспламененная собственным вдохновением и трибунами...
Семьдесят две минуты длился матч, решивший судьбу чемпионского звания. Такого скоротечного финала не было еще на чемпионатах мира. Я затрудняюсь описать, как играли наши волейболисты, хотя был там и все три партии до сих пор стоят у меня перед глазами.
Сказать - у нас получалось все, значит ничего не сказать. Один человек, когда он виртуозно владеет своим телом, - мим, акробат, жонглер, гимнаст - поражает воображение. А тут шестеро творят с мячом, взаимодействуя друг с другом, с противником, со зрителями, нечто абсолютно согласованное, ритмически завораживающее, подчиняющее душу, сердце: танец - не танец, музыку - не музыку, игру - не игру...
Пожалуй, все же игру, ибо игра - это и танен, и музыка, и тайна. Всегда недосказанность и тайна.
Надо быть просто железным, даже железобетонным, чтобы тебя не пробила, ме достала, как говорит нынешняя молодежь, такая игра. Меня, тренера, каюсь, пробила, достала. Я любовался ребятами все семьдесят две минуты и, как мне сказали потом, аплодировал вместе со всем "Луна-парком". Да-да, они склонили-таки на свою сторону и трибуны! Их тороидная часть стушевалась, быстро уразумев, что варианта Рио-де-Жанейро здесь не предвидится, а инчадная публика, грозившая накануне буквально разорвать советскую сборную, с той же пылкостью принялась нас поддерживать.
Бразильский тренер, пытаясь спасти положение, делал лихорадочные замены, брал перерывы. Во время первого из них наши игроки, как водится, подошли ко мне за советами. Я сказал им: "Тренер нужен бразильцам, а не вам. У вас все получается! Дайте мне отдохнуть хоть раз в жизни..."
Вот так завершился чемпионат мира, перед которым у меня было как никогда тревожно на душе. Все, конечно, хорошо, что хорошо кончается, но и благополучные исходы нуждаются в неспешном анализе. И сейчас, выиграв вторично с этой командой звание мировых чемпионов, не могу сказать, что все у нас ладно.
Несколько лет назад в сборной было одиннадцать равноценных игроков. Это давало свободу маневра, позволяло равномерно распределять нагрузки, обостряло конкуренцию за место в стартовом составе. В Аргентине, несмотря на все предварительные эксперименты, выбор тренера был, по существу, ограничен восемью спортсменами. Но из них так и не достигли прежних высоких кондиций Дорохов и Селиванов. Значит, осталось шестеро. Причем, если уж быть откровенным доконца, в каждом матче (финал - исключение) у кого-то из этой проверенной шестерки были сбои, кто-то выпадал из ансамбля. Так что при свете дня выясняется, что мои опасения были небеспочвевными...
И все-таки мы победили. Победили по всем статьям! Специалисты признали нашу победу на десятом первенстве мира безоговорочной. Как же вяжется одно с другим - небеспочвенные опасения тренера и безоговорочная победа тренируемой им команды?
В общем-то вяжется. Во всяком случае, одно другому не противоречит. Тренер даже в минуту ликования - ну, понятно, не в. самую минуту восторга, а чуть позже, на остывшую уже голову, - обязан думать о завтрашнем дне, должен жить будущим. Тренер, опьяненный победой своей команды, витающий в облаках радости, быстро опускается на землю и обнаруживает себя у разбитого корыта, еще вчера - не корыта, а клипера, мчащегося под всеми парусами.
Тренер обязан опережать игроков в осознании перспектив игры, команды, в понимании встающих проблем: это его профессиональный долг. Тренер должен жить с "заглядом" вперед и предвидеть возникновение тайфуна задолго до того, как он наберет головоломную скорость.
Несмотря на все свои тревоги, я верил, что потенциал нашей сборной еще не исчерпан и она способна победить в Аргентине. Но о такой безоговорочной победе, признаться, не помышлял...
Десятый чемпионат мира сложился совсем не так, как предполагали специалисты. Большинство из них (латиноамериканцы по понятным причинам были в гордом одиночестве) отдавали предпочтение советской сборной, предвидя, что она встретит исключительно сильное сопротивление команд Кубы, Китая, Польши, Болгарии, Японии, Бразилии. Но прогнозисты не учли в полной мере ряд факторов. Первый из них связан с формулойемпионата мира, согласно которой все двадцать четыре страны-участницы были распределены в шесть подгрупп, откуда в четвертьфинальные шестерки выходили по две сильнейшие команды предварительной подгруппы.
Четвертьфинал, где играли СССР, Куба, Чехословакия, Бразилия, Болгария, Польша, был значительно более сильным, чем второй четвертьфинал, откуда, по всему раскладу, должны были выйти сборные команды Китая и Японии. Из нашего четвертьфинала Япония ни за что бы не пробилась в полуфинал. Что касается китайских волейболистов, то их просто торпедировала инчада. Да, родные стены, когда они ходуном ходят и грозят обвалиться на тебя, - серьезнейший фактор победы. Не считаться с ним, не готовиться к нему заранее, не воспитывать в себе иммунитет к психологическому прессу - значит подвергать себя опасности поражения даже во встрече с противником, уступающим в классе.
Убежден, что Аргентина, команда среднего уровня, на любом нейтральном поле проиграла бы Китаю десять матчей из десяти. На нейтральном, но не в Буэнос-Айресе...
Мне приходилось слышать от наших баскетболистов об аргентинской инчаде, благодаря давлению которой аргентинцы одолели советских баскетболистов. Аргентинский судья видел на поле только наших, карал их за несуществующие грехи и прекратил поединок за пять минут до исхода второго тайма, так как у наших осталось на площадке всего двое - остальные с пятью фолами сидели на скамейке.
Слушая эти рассказы лет шесть назад, я подумал бы, что ребята загибают: продули и валят все на эту, как ее, ин-ча-ду. Теперь это слово для меня будто удар хлыста, будто ожог. Теперь я знаю, на что способна инчада!
Но знаю и другое: на всякую инчаду есть свое противоинчадие.
Дело не только в том, чтобы хорошо подготовиться, чтобы уметь здорово играть. Недостаточно этого, когда мы имеем дело со спортивной борьбой на высшем уровне, когда затрагивается национальный престиж, когда на карту ставится столь многое. Умение выполнять сложнейшие технические приемы, тактическая изощренность, образованность команды, составленной из ярких, неповторимых индивидуальностей, принесут плоды только в том случае, если не просто волейбольные связи соединяют игроков, а узы товарищества, священное чувство любви к отчему дому, родной земле, позволяющее человеку выстоять против всякого лиха.
Был бы у нас кризис доверия, о котором писалось в южноамериканской прессе, не выстоять бы ни против сборной Аргентины, поддерживаемой своей инчадой, ни против команды Бразилии с ее торсадой. Но нет, кризиса не было. А доверие - было! Игроков - друг другу, тренеров - игрокам, игроков - тренерам. На этом стояли и стоять будем.
Девять матчей провела на чемпионате мира в Аргентине советская сборная, проиграв лишь две партии. В трех сетах финального поединка она отдала сопернику всего 12 очков - 3, 4 и 5. Комментируя эти результаты, Поль Либо сказал: "Я не вижу во всем мире команды, которая могла бы сколько-нибудь серьезно конкурировать с советской".
Наша безоговорочная победа подействовала на южноамериканских газетчиков как флотская команда - поворот "Все вдруг!". Вчера трубили о кр"зисе доверия и расписывали всячески, в чем он выражается. Сегодня в заголовках мелькало чаще других - феномен. "В чем феномен советской сборной?", "Чем объясняется феномен команды России?" Под аршинными "шапками" - обширные статьи: попытки ответить на эти вопросы.
В чем феномен, комментаторам более или менее ясно. Национальная сборная одной страны в такой распространениейшей на свете спортивной игре - пожалуй, самой распространенной: 147 стран входят в Международную федерацию волейбола, по числу занимающихся волейбол впереди всех, в том числе и футбола, - за 6 лет выступлений в официальных соревнованиях различного, чаще всего высокого и высшего ранга (первенство Европы, Кубок мира, чемпионат мира, Олимпийские игры) не проиграла ни одного турнира.
Сложнее объяснить этот феномен - шестилетнюю беспроигрышную серию. В объясняющих и объяснениях недостатка нет, разумеется, не только в Южной Америке. Наиболее очевидное объяснение: советская команда самая высокорослая - ее средний рост около 196 сантиметров. Действительно, было время, когда мы несколько превосходили основных конкурентов по этому параметру, хотя рост сам по себе успеха в волейболе принести не может. Но это превосходство - в прошлом. На аргентинском чемпионате мира наша команда по среднему росту игроков была лишь на шестом месте. В сборной США есть волейболист 210 сантиметров, в команде ГДР двое выше двух метров: 207 и 205. У нас самый высокий - 201. Так что не в метрах и сантиметрах дело.
Современный волейбол стал атлетической игрой: рост, сила, прыгучесть, ловкость в нем в особой цене. О росте мы уже упомянули. Остаются другие атлетические стати. И вот комментаторы находят причину причин наших побед в том, что советские игроки по своим физическим, атлетическим кондициям всех превосходят. Но и этот довод неубедителен. Несколько команд ничуть не уступают нам в этом отношении, а сборная Кубы даже превосходит. Бесподобный подбор игроков у кубинцев! По прыгучести, по скорости съема мяча, по силе ударов вряд ли кто с ними может конкурировать.
Связывают наши победы и с нашим массовым волейболом, самым массовым в мире. Связь здесь, конечно, есть, но далеко не столь очевидная и однозначная, как представляется иным толкователям. Не буду углубляться сейчас в этот непростой вопрос, отмечу лишь, что любой тренер национальной сборной выбирает свою команду не из миллионов любителей, а из 120-150 спортсменов, играющих в большом волейболе на высшем уровне.
Тактика - вот слово, без которого не обходится ни одно объяснение феномена. Конечно, приятно слышать, что все признают наш авторитет в области современной тактики, отмечают, что советские волейболисты дальше всех продвинулись по пути скоростной, темповой, сложной, острокомбинационной игры. Какое-то время тактические новшества действительно давали нам определенную фору. Но сейчас в этом отношении большинство команд подтянулось, подравнялось и копируют тактику советской сборной.
Тактическое разнообразие атак, блокирования - этим оружием владеют теперь не только советские волейболисты, но и команды КНР, Японии, Польши, Бразилии, США...
Да, не так-то просто, оказывается, объяснить феномен сборной, не устающей год за годом от волейбола, от необходимости побеждать во всех официальных турнирах. Не находя удовлетворительного всеохватного объяснения, комментаторы решили найти ответ... у нашей команды. После возвращения из Аргентины интервьюеры допытывались у игроков, у старшего тренера, чем все-таки можно объяснить этот удивительный феномен.
В один из декабрьских дней восемьдесят второго года на Кубке СССР по волейболу в зале тяжелой атлетики ЦСКА этот вопрос мне задали порознь три корреспондента - журналов "Физкультура и спорт", "Спорт в СССР" и ТАСС. Я не выдержал и сказал одному из них, давнему знакомому, кстати, арбитру всесоюзной категории: "Да вы что, сговорились? Я и сам хотел бы знать, что это за феномен и с чем егоедят!"
Я не лукавил, не притворялся. Мне тоже очень важно понять - что, отчего, почему. И в круговерти новых дел, обрушившихся на меня после Аргентины, в безостановочной череде игр, тренировок, сборов, разъездов-переездов я нет-нет да и возвращаюсь мыслью к этому вопросу, прокручиваю нашу жизнь - команды и мою, пытаюсь объяснить эту жизнь себе самому.
Мне пришлось читать статьи о нашей сборной, в которых утверждалось, что в современном спорте, спорте 70-80-х годов, ни одна из мужских команд на уровне национальных сборных ни в одном виде спорта не знала столь долгой беспроигрышной серии. Не буду спорить: это дело спортивных статистиков - выяснять, какая из команд может претендовать на титул неофициального чемпиона среди всех сборных.
А может, стоит в поисках ответа оглянуться назад, в те времена, когда мужская сборная СССР прервала победные традиции советского волейбола и довольно длительный срок не могла выиграть ни золотых медалей мирового первенства, ни звания чемпионов Олимпиады? (До того как мы предприняли попытку штурма мировых волейбольных высот, сборная СССР в последний раз выигрывала титул чемпионов мира в 1962-м, а олимпийских - в 1968 году.) Конечно, сборную команду тех лет я не знаю так близко, как нынешнюю, но она складывалась, а главное - играла на моих глазах, и, значит, я имею право о ней судить, тем более что многие ее игроки остались в команде и после моего прихода.
Когда сейчас в качестве причин превосходства сегодняшней сборной над соперниками называют постановку учебно-тренировочного процесса в команде, ее тактическое новаторство, я вспоминаю сборную тех лет, когда мы начали отвыкать от вкуса громких побед, и нахожу, что при одном тренере сборная играла тактически по тем временам - вполне прогрессивно, а при другом - учебно-тренировочный процесс был на высоте, н, пожалуй, в этом отношении мы и тогда были лидерами мирового волейбола.
Но все как-то странно получается! Лидерами по тренировочной части были наши волейболисты. Фаворитами крупнейших турниров, как правило, называли нас. А чемпионами становились другие...
Чем больше думаю обо всем этом, тем чаще вспоминаю Бразилию, сентябрь 1982 года, два наших поражения в международном турнире и статьи в южноамериканских газетах о кризисе доверия в советской сборной. Но если бы и впрямь произошел такой кризис, спрашиваю я себя, если бы мы не были сильны своим единством, могли бы победить на аргентинском чемпионате, могли бы шесть сезонов кряду выигрывать все турниры?
Я не знаю исчерпывающего объяснения "феномена сборной СССР", но думаю, что искать его надо не в технике, атлетизме, тактике. Вернее, не только в них. "Доверие" и "единство" - вот те понятия, опираясь на которые, вводя которые в наш рассказ как опорные, ключевые, решающие и для этого повествования, и для сборной образца 1977-1982 годов можно приблизиться к удовлетворительному ответу.
В двух словах, однако, на этот вопрос не ответишь. Тут и статьей и беседой не ограничишься. Может быть, удастся сделать это в книге? Только где взять на нее время старшему тренеру двух команд - клуба высшей лиги "Автомобилист" и сборной Советского Союза?
И тут мне вызвался помочь земляк, ленинградский журналист Алексей Самойлов, волейболист в прошлом, любящий и понимающий нашу игру. Вместе мы составили план книги, план каждой главы, которая рождалась затем дважды - на моем диктофоне и за письменным столом.
Впрочем, технология совместнрй работы человека спорта и литератора вряд ли так уж интересна читателю. Мне, во всяком случае, когда приходилось читать книги серии "Спорт и личность", важно было разглядеть понять, почувствовать иное - опыт жизни, о которой мне поведали, личность человека, дерзнувшего на рассказ от первого лица...
Эта книга, как требует жанр, написана тоже от первого лица. Но говорю я в ней не только о себе, но и о других - учителях, учениках, корифеях прошлого и настоящего. О нашей команде - сборной Советского Союза. О нашей прекрасной игре - волейболе.


 


 

Глава 2. Менять будем не игроков - игру

И я понял, что нам нужно отдохнуть друг от друга.
Игроки заранее знали, что я скажу, как поступлю в той или иной ситуации. Я, тренер, знал, что сделают они, что должны сделать. Мы становились неинтересными друг другу.
Восемь лет жизни в бешеном темпе вымотали меня, выжали, опустошили творчески. Все, что умел и мог, я отдал клубной команде, которую создал - не один, разумеется, с помощью партийных, советских организаций Ленинграда, при непосредственной поддержке городского совета "Спартака", руководителей Главленавтотранса и отраслевого обкома профсоюза (ведь мы - "Автомобилист"). И команда достигла своего потолка, как я считал. В 1967 году, когда я ее принял, она была четвертой в первой лиге, а через восемь лет стала второй в высшей. Это был максимум для ее состава.
Первые четыре года из этих восьми я жил только одной жизнью - жизнью "Автомобилиста". Потом мне доверили молодежную сборную страны, и я понял, каково человеку жить одновременно двумя жиз-. нями.
И выяснилось тогда, что я не железный, что запаса здоровья, которого вполне хватало игроку команды мастеров, недостаточно тренеру, работающему на два фронта. Врачи поставили диагноз - "язвенная болезнь желудка" и посоветовали изменить образ жизни.
Все шло к тому, что мне надо временно оставить свой клуб, "молодежку", остановиться, оглядеться, отойти от постоянной гонки, круговерти. И такая возможность вскоре представилась: мне предложили поехатьв Кувейт, тренировать местную команду "Кадиссия". Я полагал, что мой отъезд за рубеж, временный отход от забот отечественного волейбола пойдут на пользу не только мне, но и команде. Так я оказался в Кувейте.
Прекрасная и дорогостоящая нефть, выкачиваемая из его недр, дает этой стране большие богатства. Жизненный уровень в Кувейте значительно выше, чем в большинстве других ближневосточных государств. Будучи богаче своих соседей, Кувейт старается заполучить все лучшее, оснаститься по мировым стандартам. Достижения Кувейта на мировой спортивной арене скромны, но к спорту, физической культуре кувейтцы проявляют неподдельный интерес.
Под первым номером у них идет футбол, второе-третье места делят волейбол и баскетбол. На моих глазах три (!) дня продолжалось ликование болельщиков - праздничные шествия, фейерверки, - когда футболисты Кувейта выиграли первенство стран Персидского залива. А вспомните футбольную сборную Кувейта, приехавшую на Московскую олимпиаду? Она приятно удивила знатоков осмысленной, техничной игрой.
Кувейт находится в пустыне, но на футбольных полях великолепный зеленый газон - земля, семена трав завезены из Англии. Все школы имеют отличные спортивные залы, много бассейнов, стадионов. Скромные по своим достижениям клубы не могут пожаловаться на свои спортбазы, все спортсмены обеспечены высококачественным спортивным инвентарем, закупленным у лучших мировых фирм. И тренеров из-за рубежа богатый Кувейт стремится пригласить лучших, непременно дипломированных, уже зарекомендовавших себя на международной арене...
Кувейтцы избалованы именитыми специалистами и сравнительно молодого (мне было 36 лет) советского тренера встретили поначалу настороженно. Но постепенно все стало на свои места, руководство "Кадиссии" было удовлетворено моей работой, игроки тренировалисьс охотой, наш клуб закрепился в чемпионате страны иг: ведущих позициях и даже стал пионером мини-волейбола в Кувейте. Сначала мы объявили прием мальчишек, организовали четыре команды. Нашему примеру последовали другие клубы, и был проведен турнирчик по мини-волейболу.
Я исправно выполнял предусмотренные контрактом с клубом обязанности, но большого морального удовлетворения от этой работы не получал. Класс кувейтского волейбола много ниже, чем советского, усилиями одного тренера в одночасье его не поднимешь. И все-таки, как заверяли меня кувейтцы, советский тренер им хорошо помог. Я рад, если был им полезен.
Что касается меня, двухлетняя командировка в Кувейт явно пошла на пользу. "Кадиссия" забирала всего 4-6 часов, как правило, вечерних. У меня, тренера, никогда еще не было столько времени на то, чтобы оглянуться, поразмышлять над сделанным, чтобы спокойно, без турнирной нервотрепки, без ежедневной гонки за лидером, за очками, за призовыми местами обдумать направление и пути развития современного волейбола. Почти ежедневно садился я к столу и писал, обобщал достигнутое, осмысляя свою работу с "Автомобилистом" и молодежной сборной. Делал я это с большим удовольствием!
У Михаила Ботвинника есть мысль о том, что наиболее стабильны успехи того гроссмейстера зкстра-класса, того чемпиона мира, который сочетает турнирную практику с исследовательской работой, с обновлением своего оружия. Это же касается и нас, волейболистов, прежде всего тренеров. Надо - обязательно, непременно - находить "окна" в плотной, насыщенной, расписанной по часам, дням, неделям жизни для неспешного разговора с самим собой, для пополнения творческих запасников, для раздумий и размышлений с карандашом в руке. Я пользуюсь каждым случаем, чтобы провести ревизию своего хозяйства, своих идей и мыслей. Стараюсь нетерять времени даром ни в отпуске, ни в больничной палате, ни в командировках.
В Кувейте я отошел от больших перегрузок большого волейбола, посвежел, играл за Советское посольство с командами других посольств и торгпредств. Но можно убежать от большого волейбола, зато от себя не убежишь. Волейбол не отпускал меня ни днем, ни ночью. Одна из лучших комбинаций нашей сборной приснилась мне именно в Кувейте. Спросонья я сказал жене: "Напомни мне завтра цифру "5" - и уснул.
Утром Валентина говорит: "Пять". Я смотрю на нее ошарашенно и думаю, что это с ней, уж не перегрелась ли на солнце? А она, должно быть, так же обо мне думает. Разобрались все-таки, что к чему... "Пятеркой" я назвал ту комбинацию из сна, утром зарисовал ее - она нам потом долго служила. И идея блока-уступа, "фирменного блюда" нашей сборной, впервые посетила меня в Кувейте. Правда, не во сне, а наяву. И еще кой-какие тактические новинки пришли в голову тогда. Хорошо думается, когда свободен от многочисленных забот, от необходимости отвечать за все и вся, как положено по штату старшему тренеру клуба высшей лиги и национальной сборной страны!
Отработав первый год в Кувейте, я съездил в отпуск в Ленинград и снова вернулся тренировать "Кадиссию". Во время одного из занятий прибежал менеджер клуба и крикнул, что начали показывать матч СССР-Польша. Извинившись, я тут же прервал тренировку и предложил всем посмотреть передачу из Монреаля: финал волейбольного турнира Олимпиады-76. Идти никуда не пришлось, телевизор стоял тут же в зале. Игрокам хотелось услышать мои комментарии, они заводили меня: "Русские сейчас проиграют", предлагали заключить пари, брали сторону Польши, я, естественно, СССР... Мы пикировались, я отшучивался, а сам не сводил глаз с экрана телевизора.
...За два года до Монреаля польские волейболистыпобедили нас на чемпионате мира в Мехико и стали лидерами мирового волейбола. Правда, в Монреале победы давались им с большим трудом, чаще всего в пяти партиях, в то время как наша сборная убирала своих конкурентов чисто. К тому же между Мехико и Монреалем пути-дорожки двух основных конкурентов снова сошлись - в Москве, на Мемориале В. И. Саввина (так называется ставший теперь традиционным авторитетный турнир, проводимый в разных городах нашей страны и посвященный памяти замечательного советского волейболиста, вице-президента Международной федерации волейбола Владимира Ивановича Саввина).
В том матче советская сборная победила без особого напряжения. Все это вселяло надежды на успех,'на то, что наш мужской волейбол снова станет лучшим в мире. Позволял надеяться на благоприятный для нас исход и.состав команды: пожалуй, впервые за последние годы в сборную были включены все сильнейшие игроки страны независимо от ведомственной принадлежности.
И все-таки я с большой тревогой следил за развитием событий в монреальском финальном матче, сидя перед экраном телевизора в кувейтском спортзале.
Будучи в отпуске, я специально приехал из Ленинграда в Москву, на Мемориал. Хотелось посмотреть на волейбол хорошего класса, по которому я, оказывается, успел соскучиться. Хотелось повидать своих воспитанников - Вячеслава Зайцева, Александра Ермилова, Владимира Дорохова, выступавших за сборную страны. Она имела заметное преимущество в финальном матче Мемориала против поляков и победила в четырех партиях.
Моя ленинградская троица поинтересовалась: "Как вы думаете, Вячеслав Алексеевич, выиграем мы Олимпийские игры?" Я сказал, что с тем составом, который есть, они Обязаны выиграть, но с той тактикой, которая взята на вооружение, сделать это будет очень трудно. В ответ услышал: "Да что вы! Наш тренер очень изменился, мы подготовили несколько новых комбинаций, но темнили сейчас, не раскрывались раньше времени, а на Олимпиаде все покажем, будьте спокойны..."
Однако у меня уверенности в окончательном успехе не было. Да, в игре нашей сборной появилось больше разнообразия, она стала поживее, но до настоящего перехода на рельсы скоростного, комбинационного, сложного волейбола ей было далеко. Польская команда действовала на площадке более тонко, хитро, тактически насыщенно. Вот почему я так беспокоился.
Опасения, увы, оказались небеспочвенными. Польские волейболисты переиграли наших в финале олимпийского турнира и стали олимпийскими чемпионами. Я не мог уснуть в ту ночь: очень переживал за ребят. Они же не чужие - большинство тренировалось у меня в "молодежке", трое - из моего клуба. Я знал, как упорно они готовились, как долго шли к этой цели и были очень близки к ней... Не получилось, сорвалось! Жаль было ребят, жаль, что я не рядом с ними и не могу помочь, утешить... Да и как утешить молодых, сильных, талантливых спортсменов, которым и белый свет немил в такие минуты, и поражение кажется досадной, увы, непоправимой случайностью?
Но на расстоянии многих тысяч километров, вдали от водоворота страстей, втягивающих всех, кто оказывается на олимпийской арене, все случившееся представало в ином свете. Да, наша сборная (ее старшим тренером был Ю. Чесноков) могла победить в том поединке, но случайным его результат не назовешь.
Здесь я должен сказать о том, совершенно особом, положении, которое занимает в нашей спортивной иерархии старший тренер сборной СССР по спортивным играм. Меж собой, внутри страны, мы, тренеры, чаще всего жалуемся на то, что нас притесняют, ущемляют наши права, мелочно опекают, заставляют на всех турнирах играть на выигрыш, не позволяя передохнуть нашим лидерам, а главное - освобождают от должности припервых же неудачах, не давая довести до завершения начатую постройку или перестройку. Примеры каждый легко подберет и из баскетбола, и из хоккея, и из волейбола, а больше всего - из футбола, наиболее громоздкого и сложного нашего спортивного хозяйства.
Не мне защищать тех, кто обижает тренеров, кто дает их в обиду, кто требует только результата, не помогая наставнику и его команде. Тренер - главная фигура современного спорта. Тренер определяет, более чем кто-либо другой, лицо спорта. Не худо бы этими теоретическими установлениями руководствоваться и в повседневной практической деятельности!
Но тренер тренеру - рознь. И здесь я имею в виду не масштаб личности, не уровень таланта, не опыт, а статус тренера. Одно дело тренер детско-спортивной школы, другое - клуба высшей лиги, третье, совсем особое, ни с чем не сравнимое, - старший тренер сборной СССР. Мы сетуем на свою долю, клянем свой жребий, а коллеги за рубежом не перестают удивляться тому, как многое мы можем, какой полнотой власти мы, старшие тренеры советских сборных, обладаем.
Сначала я иронически, скептически относился к удивлению, а то и восхищению иностранных специалистов. Потом задумался и попытался взглянуть на истинную роль и действительные возможности старшего тренера сборной Советского Союза глазами стороннего наблюдателя. И, знаете, я отчетливо понял то, чего раньше не понимал, а именно: старший тренер советской сборной, хоть он и держит связь с тренерским советом союзной Федерации волейбола, хоть и подчинен Управлению спортивных игр Спорткомитета СССР, руководителям Спорткомитета, может оказывать важное, существенное, а иногда определяющее влияние на развитие данного вида спорта в стране.
У нас, как нигде, прослеживается зависимость клубных команд от сборной национальной. У нас явственно заметна подчиненность всего хозяйства (футбольного,волейбольного, хоккейного и т. д.) интересам главной команды страны. И, стало быть, глава этой главной команды получает в свои руки рычаги управления, о каких многие его зарубежные коллеги и помышлять не смеют. В этих условиях выбор кандидатуры на пост старшего тренера сборной имеет особое значение.
Тому, кто получает такую возможность влиять на других, на дело, мало быть высокого разбора профессионалом, волевым руководителем, умным организатором. Все эти качества не сработают или - хуже того - сработают не в том направлении, если человек этот в силу личностных своих качеств будет злоупотреблять оказанным ему доверием, будет ставить интересы своего клуба наравне, а то и выше интересов сборной, если будет высокомерен со своими коллегами-тренерами, будет добиваться от своих воспитанников повиновения во что бы то ни стало - приказывая, а не убеждая. Есть люди, которым противопоказана власть, даже самая небольшая. Но коли уж на них свет клином сходится (нет, например, в данный момент другого профессионала такого же калибра) и им эту власть все же даруют, надо их строго контролировать. Иначе добра не жди...
Сборная проигрывала тогда самые ответственные соревнования - Олимпиады, чемпионаты мира - по многим причинам. Одна из них заключалась в том, что в команде не уловили тенденцию развития мирового волейбола и минимум на два года запоздали с переходом на рельсы современной скоростной игры. Далеко не всегда в сборную привлекались все действительно сильнейшие советские волейболисты. Явное предпочтение отдавалось московским армейцам: ЦСКА называли тогда базовым клубом сборной и считали такой путь ее создания единственно целесообразным.
Споры о базовых клубах не стихают и по сей день. Считаю эти споры бессмысленными, бесполезными. Все зависит от того, как сложился базовый клуб. Если естественным путем - хорошо. Если его создали искусственно - плохо. В товарищеских матчах, в неофициальных соревнованиях, в которых участвует сборная команда накануне ответственных испытаний, практически невозможно испытать игроков перегрузками настоящей борьбы. И на чемпионате мира или Европы выясняется, что талантливый, перспективный Н., оказывается, вовсе не боец, что в стыковых встречах, при равном счете в концовках партий его и близко к площадке подпускать нельзя - иначе всю команду затрясет.
Почему, спросите вы, нельзя было заблаговременно такое обнаружить? Да потому, что этот самый Н. из базового клуба, куда - в' интересах сборной - собрали всех звезд, обескровив другие команды, оказав ?ем самым медвежью услугу и Н., и другим лидерам сборной. На первенстве страны равных им нет, бороться с ними, чтобы не надорваться, никто не рискует, они побеждают за счет явного превосходства в классе. А их волевые качества, не находя применения, атрофируются, и к борьбе на пределе сил, чего требуют чемпионаты Европы, мира, Олимпиады, они оказываются не готовыми.
Так было, в частности, с нашей баскетбольной сборной, когда в ее базовый клуб - ЦСКА - собрали перед Московской олимпиадой весь цвет советского баскетбола. Результат более чем скромен: бронзовые медали у себя дома. Так было и в волейболе в первой половине семидесятых годов. Правда, к Монреалю в сборную призвали действительно сильнейших. Перед Олимпиадой-76 началась и тактическая ее перестройка. Но проводилась она половинчато, непоследовательно.
Была и еще одна причина поражений нашей сборной на двух Играх, предшествующих Московской олимпиаде, - отсутствие необходимого контакта между игроками и тренерами, доверия друг к другу. (Это признал и бывший старший тренер Ю. Чесноков, давая интервью авторам книги, посвященной волейболу на Олимпиадах:она вышла в свет в 1979 году в издательстве "Советская Россия".)
Кто же будет руководить сборной после Монреаля? Признаться, эти мысли не давали мне покоя. И вовсе не потому, что вынашивал планы занять вакантное место. Перебирая возможных претендентов, себя - даже мысленно - в их число не включал. Хотелось одного: чтобы сборная получила достойного руководителя.
Я верил в нее. Я знал подлинные возможности ее игроков, знал, на что способны тренировавшиеся у меня в юниорской сборной Зайцев, Савин, Дорохов, Моли-бога, Чернышев, Селиванов, Уланов, Ермилов (я назвал восемь из двенадцати монреальских олимпийцев, причем пятеро из них входили в стартовый состав). Если уж говорить начистоту, верил я и в то, что смогу вместе с ними побеждать всех в мире. Но, повторяю, считал, что в Москве кандидатуру Платонова всерьез не рассматривают, и о себе в этом плане не думал.
Вскоре выяснилось, что я заблуждался. Из Москвы в Кувейт пришло полуофициальное письмо: мне предлагали принять мужскую сборную Советского Союза. Это было неожиданно. Еще более неожиданными были условия, поставленные передо мной. Предлагалось оставить свой клуб "Автомобилист", покинуть Ленинград, переехать в Москву, стать работником Спорткомитета СССР и освобожденным старшим тренером сборной.
Понять спортивных руководителей можно: освобожденному тренеру легче, чем совместителю, то есть одновременно тренеру и клуба и сборной, контролировать работу своих коллег в клубах, у него нет и не может быть искуса переманивать чужих, готовых, высококлассных игроков в свою команду, он не разрывается на два фронта, а всю свою энергию, ум, волю отдает сборной. Резонные доводы? Вполне. Плюсы освобожденного тренера очевидны. Менее очевидны минусы, однако они присутствуют и, с моей точки зрения, перевешивают плюсы.
Все зависит от того, к какому типу тренеров ты относишься. Есть аналитики - мудрые, рассудительные, уверенные в себе, способные сохранять свежесть взгляда и остроту реакции, не находясь постоянно в напряжении борьбы, стоящие если не в стороне от схватки, то несколько поодаль. Им достаточно четырех месяцев в году общения с игроками сборной, чтобы действительно собрать ее, вооружить новейшей тактикой, заразить своей несокрушимой верой в успех. Подобные таланты встречаются нечасто, но они были и есть в нашем спорте. Вспомним хотя бы Гавриила Дмитриевича Качалина, при котором наша футбольная сборная достигла своих наибольших успехов...
Тренерам другого типа, более практического склада, устанавливающим со своими воспитанниками предельно близкую дистанцию - не просто общения старшего (отца) и младших (сыновей), а сотрудничества близких друг другу по взглядам и даже по возрасту людей,- тренерам этого типа, к коему я дерзну отнести и себя, невозможно отрываться от постоянного контакта с командой. Как игрок должен иметь чувство мяча, так тренер этого склада должен чувствовать всегда и ежечасно "материал", с которым- работает. А как быть с объективностью? Здесь надо положиться на тренера, его человеческую порядочность, дополняя доверие проверкой, контролем.
Я упомянул порядочность, но и стопроцентная порядочность (а иной вроде бы и не бывает?) не снимает все нюансы во взаимоотношениях "совместителя" с игро-' ками. Не должно быть в сборной никакого деления на своих, одноклубников тренера, и чужих, "волонтеров" из других клубов. Это непреложное правило. Я лучше перегну палку, то бишь жестче буду требовать со "своего", чем позволю заподозрить себя в послаблении "сборни-кам"-ленинградцам.
Сложнее с другим, лежащим, пожалуй, в подсознании и не поддающимся волевому направленному вмешательству. Это другое - большая вера тренера в игроков своего клуба и как следствие ставка на них в трудную минуту, что не всегда оправданно. Как тут быть? Что поделать? Пожалуй, начисто это чувство, эту веру тренеру не изжить. Да и не надо! Время, только оно одно расставит все на свои места, произведет невидимую внутреннюю работу в тренере и заставит опираться на игроков, действительно заслуживающих доверия своими человеческими, бойцовскими качествами вне зависимости от их ведомственной принадлежности.
Клубный тренер значительно чаще, чем наставник сборной, попадает в стрессовые ситуации, учится выходить из них живым и невредимым, переносить поражения, бороться за победу. Работая с клубом, тренер закаляет свою волю. Умудренный, битый, умеющий дать сдачи, он и в сборной не дрогнет, не "поплывет", как бы ни складывалась игра...
Но оставлять свой клуб я не мог не только по этим принципиально-теоретическим соображениям. Я вложил в него силы, здоровье, душу. Я просто-напросто соскучился по своим ребятам! Судя по приходившим в Кувейт письмам, волейболисты разделяли мои чувства, просили поскорее возвращаться, им хотелось снова работать вместе. Как же я мог их бросить?
А самое тяжелое и (я знал заранее) невыполнимое для меня условие - оставить Ленинград. Коренному ленинградцу трудно дается даже временная разлука с родным городом. Здесь для меня все свое, близкое, теплое, здесь живут самые родные мои люди, без них я чувствую себя сиротски... Объяснить это трудно, это носишь с собой в сердце, с этим живешь, с этим и умрешь. Нет, ни за что на свете не мог я покинуть навсегда мой Ленинград!
Все это, только более сжато и деловито, я изложил в своем ответном письме в Москву, присовокупив, что высоко ценю оказанное мне доверие и в принципе рад принять мужскую сборную СССР по волейболу. Очередная депеша из столицы гласила: согласны на то, чтобы вы не переезжали из Ленинграда, но "Автомобилист" надо временно оставить. Я приводил все новые доводы в пользу своего совместительства, в конце концов мою просьбу удовлетворили.
И еще об одном я просил: не отзывать меня немедленно из Кувейта: неудобно было покидать "Кадиссию" в разгар сезона, когда даже богатому клубу трудно найти подходящего специалиста. Никаких турниров в это время у сборной не было, шел внутренний чемпионат, и я, отработав контракт, успевал на финальную часть первенства страны - посмотреть в деле кандидатов в сборную.
По возвращении из Кувейта меня пригласили в союзный Спорткомитет и сообщили, что я утвержден в должности старшего тренера сборной СССР. Тогда же меня спросили, кого из игроков я собираюсь менять, кто у меня на примете, какую программу думаю осуществить. И я ответил, что менять надо не игроков - менять надо игру.
Много раз слышал и читал я потом, что Платонов, мол, пришел на готовенькое, что выигрывать стали те же игроки, которые ездили в Монреаль: раньше им-де не везло, а теперь, освободившись от груза невезения, они, будучи объективно сильнейшими, стали обыгрывать всех подряд.
Знаете, я не имею ничего против того, что меня называют везучим - доля везения придает некую загадочность, тайну самым громким победам. Я не отрицаю везения в игре. Но сводить все к везению, конечно же, несерьезно. Еще как-то, с натяжкой, можно объяснить везением единичный взлет, а за планомерным, не знающим срывов и падений восхождением команды, удерживающейся на гребне волны шесть сезонов подряд, стоит, очевидно, нечто иное, чем везение.
Монреальский состав, как я уже отмечал, меня устраивал. Там были все сильнейшие советские волейболисты, за исключением Вильяра Лоора из Таллина, впоследствии перешедшего в ЦСКА. Естественно, я привлек Лоора, знакомого мне по юниорской команде, в мужскую сборную. Ушли из сборной - по возрасту - только двое: москвичи Юрий Старунский и Ефим Чулак. Их место заняли ворошиловградцы Валерий Кривов и Федор Лащенов.
Меня интересовали спортивные планы кандидатов в сборную, настроение, с каким они вступают в новый межолимпийский цикл. С каждым из них я побеседовал с глазу на глаз еще до собрания, на котором руководители отдела волейбола Спорткомитета представили сборной нового старшего тренера. Представление носило формальный характер, поскольку мы хорошо знали друг друга.
Я не собирался произносить долгой и напыщенной "тронной речи", сказал, что у нас одна задача - вернуть былую славу советскому волейболу, что для этого мы будем менять игру, менять тактику, будем работать с полной отдачей. Я старался выглядеть уверенным, оптимистично настроенным и в принципе верил в команду и ее будущее. Но настроение мое в те дни было не столь уж безоблачным, хотя я и не подавал виду, что чем-то обеспокоен. Очень огорчила меня игра кандидатов в сборную, хотя они и выглядели сильнее други. Было ясно, что, толком не отдохнув после Монреальской олимпиады, они попали в водоворот первенства страны и нуждались сейчас только в одном - отоспаться, расслабиться, привести себя в порядок.
Чемпионат Союза завершился в середине мая, а в сентябре в Финляндии открывался чемпионат Европы: дебют сборной и нового тренера. Времени на подготовку, на изменение тактики, на установление контактов с игроками - на все про все - оставалось очень и очень мало. Поэтому рискованно было предоставлять игрокам отдых, как мы говорим, пассивный, не включающий ни пробежек, ни гимнастики, никакого "шевеления" для поддержания себя в состоянии физической готовности.
И все-таки я пошел на это, разрешив игрокам приехать на первый сбор неготовыми. Предупредил всех, разъезжающихся по домам, чтобы они не истолковали ложно этот первый шаг нового тренера. Предыдущий наставник требовал, чтобы волейболисты приезжали на сборы готовыми, и был в этом совершенно прав. В дальнейшем так же будет и у нас. А сейчас я просто вынужден решиться на эту крайнюю меру. Но ошибается тот, добавил я, кто считает, что новый тренер заигрывает с вами, задабривает, заискивает... Скоро вы убедитесь, что я умею быть требовательным.
Надеюсь убедить вас и в том, что в команде не будет любимчиков, не будет деления на своих и на прочда. В основной состав попадут те, кто в данный момент сильнее, независимо от былых заслуг, от клубной принадлежности. Прошу забыть, откуда вы сюда пришли. Здесь нет ни ЦСКА, ни "Автомобилиста", ни "Радиотехника", ни "Звезды". На ваших футболках герб Советского Союза, вы играете в команде, которую называют сборная СССР. Времени на раскачку у нас нет, работать будем серьезно. Вот, собственно, и все. А пока - отдыхайте, отключайтесь и переключайтесь...
Очевидно было, что и на чемпионате Европы нашим главным соперником будет польская команда. В последние годы в мировом волейболе именно сборная Польши во главе с Хубертом Вагнером задавала тон. Вагнер, безусловно, самый популярный тренер мирового волейбола первой половины семидесятых годов сумел создать из игроков отнюдь не суператлетического склада команду умную, с характером неуступчивым, всегда загадывающую противной стороне замысловатые тактические загадки. Не терпелось сойтись с Вагнером лицом к лицу и предложить, не скрою, кое-какие ребусы ему и его гвардии. Ребусы я составлял в Кувейте и еще раньше, в "Автомобилисте", когда наших ребят за приверженность к острокомбинационному, рискованному, быстрому волейболу называли "адскими водителями".
И вот пока "адские водители" и ребята из других клубов, которых я тоже надеялся обратить в свою веру, отдыхали, я узнал, что Вагнер оставил свой пост, что его сменил бывший второй тренер Ежи Велч. Не берусь судить, почему это произошло, - полученная информация была противоречивой, но я и обрадовался и пожалел. Лучше все-таки мериться силами и волейбольным интеллектом с Вагнером не сейчас, когда я в сборной без году неделя, а попозже, когда мы с командой притремся друг к другу и станем одним целым. И все-таки жаль, что за все эти шесть лет мы так и не сошлись с Вагнером на узенькой дорожке, не проверили друг друга, что называется, на всхожесть... Он потом работал с женской сборной Польши, стал государственным тренером по волейболу. Правда, в начале 1983 года Вагнера все-таки вернули к руководству мужской сборной Польши. Что ж, значит, еще встретимся!
Я люблю сильных и умных соперников, специально готовлюсь не только к матчу с той или иной командой (и в сборной, и в клубе), но и к поединку с ее тренером. Учитываю его вкусы, темперамент, особенности мышления и с удовольствием отмечаю, что и тренер противной стороны тоже играет не вообще с "Автомобилистом" или сборной СССР, а и с Вячеславом Платоновым. Это противостояние тренерских индивидуальностей, с трибун чаще всего незаметное, обостряет мысль и чувства, подсказывает неожиданные ходы, насыщает соперничество двух команд дополнительными оттенками, высекает искры тренерской импровизации.
Тогда, в первый после Монреаля сезон, сборная Польши осталась без Вагнера, зато почти полностью сохранила свой чемпионский олимпийский состав и готова была продолжать победную серию. Другие соперники тоже не подарок: на европейском первенстве слабых не бывает, почти с каждым надо держать ухо востро! А у нас времени в обрез...
В очень сложный сезон пришлось мне приниматьсборную. Бывают сезоны переходные, промежуточные когда нет ответственных соревнований, когда можно в более-менее спокойной обстановке заниматься профилактическим ремонтом, перестройкой, экспериментами и прочими полезными и необходимыми вещами. Тут же все это приходилось делать в условиях, максимально приближенных к боевым, и прямо в ходе сражений. Сам предстоящий чемпионат континента носил необычный характер, так как по его результатам отбирались лучшие команды для участия в Кубке мира. Идею и новую формулу этого турнира, ставшего исключительно популярным, выдвинула Ассоциация волейбола Японии. Розыгрыш Кубка был намечен на ноябрь того же года.
Легко было провозгласить: "Менять будем игру", - но как этого добиться? Тактика, предложенная мною, не всеми была принята с энтузиазмом. Я не обвинял лидеров сборной - московских армейцев Анатолия Полищука, Владимира Кондру, Олега Молибогу - в отсутствии энтузиазма, в неверии в эти сомнительные, с их точки зрения, новации, повышающие долю риска в игре и, стало быть, увеличивающие возможность ошибки. Во все эти скоростные комбинации в атаке, в новую систему блокирования, предельно усложняющие жизнь не только сопернику, но и нам самим.
Я глядел на все замышлявшиеся и уже происходящие метаморфозы глазами игрока первого клуба страны, исповедующего более простой и надежный волейбол, чем "адские водители", но опережающего в чемпионатах страны "водителей" с их лихой, красивой, но не столь надежной, не столь стабильной игрой. Почему же, думал я, влезая в шкуру чемпиона-армейца, я должен верить во все ваши замыслы, уважаемый тренер, если годами играл в другой волейбол и выигрывал, заметьте...
Голову на отсечение даю, что они прокручивали про себя такие монологи, когда мы принимались разучивать на тренировках "возвраты", "тройки", "кресты" и прочие штуковины, добиваясь максимальной синхронности,быстроты съема, всячески маскируя истинное направление атаки. Люди дисциплинированные, они не высказывали своего несогласия впрямую, но разве не красноречивы были их взгляды? Разве подчеркнутая старательность вместо подлинного воодушевления не выдавала их с головой?
Я не винил их, не давил, не навязывал своих методов: силой человека не обратишь в свою веру, а если и обратишь (в истории тому тьма примеров), то получишь не единомышленника, собрата, сотоварища, а исполнительного слугу, покорного раба, робота, запрограммированного на определенные действия. Я призывал на помощь терпение, красноречие, дар внушения, если он у меня есть, - все, чем располагаю, чтобы убедить их.
Убеждение - единственный мет од обращения в свою веру. Убеждение, а не приказы, команды, муштра. Никогда я так много не распинался на тренировках, не витийствовал, не выкладывался. Мне надо было обязательно убедить их в том, что победы нам принесет только такая игра. Называйте ее рискованной, авантюрной, называйте как угодно, но 'за ней будущее. И не только будущее, но и настоящее. Это уже доказали японцы в Мюнхене, поляки - в Монреале. Теперь наша очередь.
Ведь совсем недавно, в пятидесятые-шестидесятые годы, прообраз того стиля, что принято называть азиатским, скоростным, показывали наши, отечественные, команды. Так, в частности, задолго до японцев действовала в середине пятидесятых великолепная команда МАИ (Московского авиационного института), которую тренер Крылов привел к серебряным медалям союзного чемпионата. Комбинационную, но иную по манере игру показывал в те же годы ленинградский "Спартак". Новое поколение ленинградских спартаковцев признавало только сложный и быстрый волейбол.
Но и наипрогрессивнейшая тактика не может дать плоды сама по себе. Нужны исполнители высокого класса. Ленинградскому клубу их явно недоставало, он был укомплектован хуже, чем ЦСКА. Этим и объяснялось постоянное преимущество московских армейцев над ленинградскими спартаковцами, этим, а не тактикой.
Но цээсковцы думали иначе, поскольку неизменно были впереди "Автомобилиста", со всеми его каруселями. В Платонове они видели поначалу тренера этого самого всполошного "Автомобилиста", вечного возмутителя спокойствия, и не очень-то верили в его задумки-придумки, в его красивые слова о равном подходе ко всем без исключения, о том, что любимчиками тренер в сборной обзаводиться не намерен, что все будет по справедливости...
Убедить игроков в своей правоте нельзя было на словах, в процессе тренировок, в товарищеских играх. Требовалась настоящая проверка. Надо было пройти через чистилище ответственного официального турнира. Надо было попробовать себя на самом сложном, самом неудобном, самом сильном сопернике - на сборной Польши.
Первый союзник тренера на площадке, проводник его идей, его правая рука - связующий. На мое счастье, связующим в сборной был Вячеслав Зайцев, приученный с юных лет к тому волейболу, какой я сам исповедовал. Зайцев был приглашен в "Автомобилист" семнадцатилетним школьником. Какое-то время мы вместе выходили на площадку, но вскоре я с легким сердцем покинул ее и передал футболку с номером "8" своему дублеру, понимавшему меня с полуслова, научившемуся вести игру так, что трудно желать лучшего. Зайцев, я был уверен, не подведет, не выдаст, не собьется на примитивную силовую игру. А другие? Поддержат ли своего связующего, своего тренера другие игроки?
Слепой жребий свел нас в первой же встрече предварительной группы чемпионата Европы с польскими волейболистами. Надо ли говорить, как тщательно мы настраивались на матч? По косточкам разбирали игру, поляков, предусмотрели, казалось, все, что можно. Сто потов пролили, осваивая систему "блок уступом", при которой игрок четвертой зоны находится в метре от сетки и отвечает за оборону на всей сетке, помогая партнерам перекрыть атаку на всех направлениях. Это был наш сюрприз, противоядие замысловатым комбинациям олимпийских и мировых чемпионов. "Блок уступом" верой и правдой служил нашей сборной долгие годы. Но тогда он не был отработан как следует и казался кое-кому из игроков экстравагантным, вычурным... Что до меня, то ради одной такой новинки стоило ездить в Кувейт. Два с лишним года в Кувейте позволили мне взглянуть на волейбол свежими глазами, и это пошло во благо.
Но, увидев лучшие команды континента, я понял, что отрыв от большого волейбола, длительная изоляция даром не проходят. О многом, оказывается, я имел весьма туманное понятие. О многом и о многих... Некоторые традиционные представления как-то размылись, другие были пересмотрены. Передо мной предстали знакомые незнакомцы. Я их не узнавал...
И не только внешне - по тактическим одежкам, но и внутренне: встречи на высшем уровне наложили определенный отпечаток на характер и победителей и побежденных. В частных беседах, в личных разговорах с игроками я не ощущал и тени робости перед чемпионами мира и Олимпийских игр. Напротив, все настроены задиристо, все рвутся в бой - доказать, что обидные проигрыши в Мехико, на чемпионате мира, и в Монреале - дело случая, а вообще-то мы сильнее.
Мне не слушать бы эти бодрые заверения, а трезво оценить ситуацию и понять: поражения от сборной Польши не могли пройти бесследно для наших волейболистов. У них появилась психологическая боязнь польской команды, они не знали, как одолеть вязкую оборону, как самим оборониться от неожиданных по направлению, по темпу "кусачих" атак. Я не учел этогофактора, выставив на матч с поляками игроков, инстинктивно побаивавшихся соперников, в глубине души не веривших в возможность их одолеть. Серьезный просчет начинающего тренера сборной...
Иллюзия, что ты сильнее, а не выиграл лишь по чистой случайности, нередко возникает, когда одна из команд ведет в счете, солидно отрывается. Остается тряхнуть покрепче ствол яблони, и последнее яблоко, как заветное последнее очочко, упадет к твоим ногам. И вот трясут ствол, а яблоко, хоть умри, висит на ветке и дразнит. А ты уже выбиваешься из сил, тебя бьет крупная дрожь, ты расклеиваешься и недоумеваешь: как это могло случиться? Ведь ты сильнее, тебе оставалось сорвать всего одно яблоко, всего одно...
Если так повторяется в нескольких партиях, если это происходит во многих матчах двух постоянных соперников, то у проигравшего вырабатывается определенный синдром - закрепляется страх перед поражением, боязнь соперника. Иллюзия своего превосходства (заметим, необязательно мнимого) прекрасно с этой боязнью уживается. Просто они живут на разных "этажах" человеческой психики и до поры до времени не подозревают о существовании друг друга.
В первой партии мы вели 14:9 и могли четырежды завершить ее одним ударом. Могли, но не завершили. Проиграв почти что выигранную партию, мы огорчились, дали соперникам уйти вперед (13:6), но догнали, опять были ближе к победе, чем они, и опять уступили. Третью, наконец, взяли, но четвертую, а с нею и матч проиграли.
И над нами сгустились черные тучи. Проблематичным стал наш выход в финальную часть чемпионата, ибо поляки после победы над нами могли в последний день отборочных соревнований даже проиграть волейболистам Чехословакии: три команды набрали бы тогда одинаковое количество очков, и одна из них (не исключено, что наша) оказалась бы за бортом финала.
Но думать об этом не хотелось. Думать надо было о финале, о новом матче с Польшей. Я уразумел, что тем основным составом, который я готовил к чемпионату Европы, мы у польских волейболистов не выиграем. Надо было наигрывать в ходе чемпионата новый стартовый состав. Принятое решение я довел до сведения команды на утренней тренировке. Полного понимания не нашел - ни у руководства нашей делегации, ни у многих игроков. Начинается, подумали они, паника, шарахание от одной крайности в другую. Знакомое дело, это мы уже проходили...
Трудно было мне проводить такую линию, но только она вела к успеху. Я обновил стартовую шестерку, поставил игроков, прежде считавшихся запасными, а кое-кого из признанных лидеров посадил на скамейку. С игроками - со всеми вместе и поврозь - я побеседовал, объяснил, чем руководствуюсь, тасуя состав, заверил, что ни в кого из них веры не потерял, но в интересах дела нужно, чтобы к матчу с Польшей у нас подготовился состав наиболее для нее неудобный, незнакомый с боязнью проигрыша польской сборной. Только убедительная, в отличном стиле одержанная победа, внушал я "сборникам", избавит вас от любых опасений на этот счет.
И ребята услышали меня, смирили гордыню, погасили обиды и от матча к матчу действовали все сплоченнее, вдохновеннее. До полного взаимопонимания было еще далеко, я еще не чувствовал себя во время игры седьмым на площадке, я еще не владел командой, как хороший дирижер оркестром, я еще ощущал недоверие и отчужденность некоторых игроков. И все-таки мы уже двинулись по направлению друг к другу. Это радовало и обнадеживало.
Опасения насчет паники и шараханий не подтвердились. Игроки видели спокойные лица тренеров - Платонова, Паткина, не думавших распекать их за поражение, взвинчивать обстановку мерами административноговоздействия, бесконечными напоминаниями о лежащей на всех нас ответственности и т. д. и т. п. Спокойная деловая атмосфера царила в стане нашей сборной. Ребята повеселели, приободрились и жаждали поскорее сразиться с командой Польши.
Улучшило наше настроение и неожиданное поражение поляков от сборной ГДР, ибо теперь выход в финал зависел только от нас самих. Польша же не имела права после своей осечки проигрывать Чехословакии, иначе сама могла не попасть в финальную группу.
Финальный матч СССР - Польша на чемпионате Европы 1977 года считаю днем рождения новой сборной Советского Союза. С этого матча, с этого дня, начинаются наши победы, наше восхождение. Не думаю, что только что назначенного тренера сняли бы за проигрыш европейского первенства, но, проиграй мы финал полякам, выигрывать потом все последующие турниры было бы неизмеримо тяжелее. Да и вряд ли получилась бы победной наша долгая серия, начни мы свой путь с провала. А так...
Так мы обрели веру в себя, веру, которой нам ие хватало. Поверили игроки и в новую тактику, с помощью которой можно не подавлять соперника (это далеко не всегда удается), а переигрывать, пересчитывать, передумывать. Мы одолели чемпионов их собственным оружием, превзошли в игровой сметке и характере. Мы победили благодаря продуманной прогрессивной тактике, благодаря сплоченности команды, объединенной одной игровой идеей и верой друг в друга. Игроки поняли: мои слова о том, что сегодня играет тот, кто сильнее не вообще, а именно сегодня, и что тот, кто сыграл хорошо сегодня, выходит в стартовом составе завтра, - не пустые слова, а один из принципов новой жизни сборной, ее программное положение.
Мы победили в Хельсинки сборную Польши в четырех партиях. Я запомню их на всю жизнь.
По время церемонии награждения Гавловский, капитан сборной Польши, сказал Зайцеву: "В Японии будет по-нашему".
Каждую весну советская сборная отправляется в Японию. В иной год мы бываем в Стране восходящего солнца дважды - весной и осенью. Весной там проходят традиционные матчи сборных двух наших стран, а глубокой осенью - Кубок мира.
В Японию всегда летим с удовольствием. Интерес ко всему русскому, советскому у японского народа искренний, неподдельный. Мы уже научились различать, когда японцы только вежливы - согласно традиции, этикету (вежливы они неизменно, на европейский вкус даже преувеличенно, театрально вежливы), а когда они рады чему-то или кому-то от души.
Мы прекрасно отдаем себе отчет в том, сколь пестра и сложна жизнь в этой, ни на какую другую не похожей, стране, как активны в ней ммлитаристско-реван-шистские силы, с какой алчностью поглядывает кое-кто на наши Курильские острова. Мы не забываем об этом, когда летим в Японию. Но в массе своей японцы - великие труженики, талантливейшие работники, чьим гением и потом создано все богатство одной из богатейших держав капиталистического мира, в массе своей японцы относятся к советским людям с приязнью и интересом.
Мы любим играть в Японии и потому, что японцы любят волейбол и превосходно в нем разбираются. И неудивительно, волейбол - одно из замечательнейших изобретений человеческой фантазии, игра прежде всего утонченно-красивая. А у японцев культ всего прекрасного, они получают эстетическое наслаждение от созерцания камней, льющейся воды, очертаний горы, цветущей сакуры. Они, по моим наблюдениям, очень тонко чувствуют и прелесть спорта, его эстетическое начало, а не только событийную, сюжетную сторону. Еще бы им не пришелся по вкусу волейбол!
Некоторые японские обычаи, в том числе способностьяпонцев погружаться в созерцание самых привычных явлений природы, окружающего мира, вызывают у нас некое странное чувство: среднее между недоумением, завистью и покровительственной иронией. Возможно, это сказалось и в моем пассаже о восприятии японцами волейбола. Возможно, я переборщил, поставив в один ряд священные для японцев акты созерцания духовной красоты и восприятие спортивной игры. Возможно, связь между ними не столь прямая и очевидная. Что ж, прошу наших японских болельщиков меня простить, если чем-то невольно их обидел... И все же, сдается мне, эта связь существует.
Нигде не встречают советских волейболистов так радушно, как в Японии. Уже в аэропорту нас поджидает толпа любителей волейбола: чаще всего это молодые люди, юные японки. Они одаривают наших молодцов бумажными журавликами, вязанными вручную шарфами, протягивают специальные картонные карты для автографов. В прогулках по городу, в музеях, кинотеатрах, магазинах - всюду рослых и красивых наших волейболистов сопровождает эскорт болельщиц.
Есть болельщики команды в целом. Для них все едино, что Савин, что Зайцев, что Молибога, что Селиванов... Но почти у каждого есть еще свои персональные поклонники. Только в Японии и больше нигде созданы клубы любителей волейбола, носящие имена наших "звезд". Больше всего клубов имени Дорохова. С тех. пор как на Кубке мира-77 организаторы удостоили его титула "Мистер Волейбол", Владимиру не дают прохода на островах. Очень импонирует японским зрителям Зайцев - большой, вальяжный, солидный, а играет связующим, в роли которого японцам привычнее видеть шустрого, верткого малыша. Малыша, понятно, по волейбольным меркам - где-нибудь под 180 сантиметров, а в Зайцеве - 191. И зайцевские клубы появились, и имени Кондры, и имени Савина...
Да, любят в Японии волейбол, любят советских волейболистов. А нам, грешным, приятно, когда нас любят. И нашу игру, разумеется!
Золотые медали Кубка мира разыгрывала четверка финалистов в играх между собой по круговой системе. В четверку вела дорога через предварительные группы и полуфиналы, причем результат полуфинальной встречи в финале не учитывался. Наш последний матч в полуфинале с польской командой на турнирное положение обоих соперников не влиял. Все должно было решиться позже, в финале. Как быть в таких случаях? Выводить на площадку основной состав, выкладываться или попридержать лидеров на скамейке, не растрачивая силы раньше срока? Я наметил такой план: начинаем основным составом, но, если у него не пойдет, не заладится, производим замены и доводим игру до конца запасными.
Первую партию наша стартовая шестерка проиграла. Следуя плану, я начинаю потихоньку подпускать запасных. Это ни в коем случае не сдача на милость победителя - запасные, которых я укрепил Зайцевым, оказали олимпийским чемпионам упорнейшее сопротивление. Мы были близки к победе в пятой партии: вели 12 : 9, но тут Зайцев, что с ним случается крайне редко, перемудрил, переавантюрничал, перешел грань допустимого риска, и близкая победа уплыла у нас из-под носа.
Проигрыши всегда огорчительны, но и выигрыш выигрышу рознь. Победу основного состава олимпийского чемпиона над нашим вторым составом в упорнейшем пятисетовом поединке к активу тренера Велча не отнесешь. Психологическое преимущество было теперь на нашей стороне.
Передохнувшие лидеры советской сборной, посмотревшие на своего постоянного конкурента со стороны, находились перед финальным поединком в лучшем положении, чем измотанные нашими резервистами польские мастера. Даже чрезмерный риск простил я Зайцеву.
Не было больше боязни соперника, еще недавно будто бы заколдованного от наших стрел и мечей (когда опасаются, не рискуют так, как Зайцев, словно по ту сто рону сетки - зеленые новобранцы, а не всему миру известные, прославленные гроссмейстеры волейбола), И еще одним запомнился этот проигранный матч: в нем открылся истинный масштаб таланта Вильяра Лоора. После того матча он твердо встал в стартовую шестерку сборной.
К неописуемому восторгу японцев, финальный матч Польша - СССР прошел на славу. Волейбольные гурманы получили большое удовольствие - им предложили "продегустировать" столько изысканных "блюд", сколько отведаешь разве что в китайском ресторане в Токио... Не были обмануты и любители интриги, почитающие превыше всего в спорте напряжение борьбы, накал соперничества, непредсказуемость исхода.
...Мы выигрываем первую партию, преодолевая яростное сопротивление. Ведем во второй 13:8, и тридцать три (!) минуты держится этот счет, команды делают двадцать два (!) полных перехода, синим пламенем горят нервы. Синим пламенем - уж поверьте волейболисту и волейбольному тренеру... И всем в зале, на площадке ясно: взят звук такой высоты, что долго струна не выдержит. Еще мгновение, еще миг - и все, оборвется... Но измеряется тот временной интервал не в секундах, минутах, терциях, а в очках. Может быть - даже наверняка - в одном очке. Возьмут его волейболисты в красных футболках - все кончится быстрее быстрого; отвоюют игроки в белом - повернется колесо игры, непременно повернется...
Тренер в такие минуты просто обязан помочь своим ребятам. Но я был бессилен, я исчерпал все замены. Игроки могли рассчитывать только на самих себя: они были скованы одной цепью, шли стенка на стенку, как в старину хаживали на Руси кулачные бойцы. Дрогниодин - вся стенка рушится. К их чести, ни один не дрогнул! Взяли мы верх и в третьей партии.
Счет поединков с главным конкурентом был в сезоне ничейным: два раза побеждали мы, два - польские волейболисты. Но мы выигрывали несравненно более важные матчи, мы победили в крупнейших соревнованиях года - чемпионате Европы и Кубке мира.
Команда выиграла два первых турнира, а я, ее тренер, выиграл свое первое сражение на педагогическом фронте. Помните, я рассказывал о недоверии, с каким встретили меня, мои прожекты московские армейцы? Так вот, эта история имела свое продолжение. На обратном пути из Токио подсели ко мне в самолете Олег Мо-либога и Владимир Кондра и сказали... Что они сказали, вы узнаете чуть позже, после того, как я немного проясню ситуацию.
Молибога на чемпионате Европы отыграл выше всяких похвал и был вправе рассчитывать на забронированное место в стартовом составе и на Кубке мира. Но в Японии у него игра разладилась, и вчерашний фаворит переместился с залитой огнями площадки в тень, на скамейку запасных. Надо знать самолюбие и обидчивость Молибоги, чтобы представить, каково ему было пережить эти метаморфозы!
Нечто подобное происходило и с Кондрой. Он болезненно переживает замены. Он готов играть 24 часа в сутки. Он живет волейболом и места себе не находит, мучается, когда по тактическим соображениям его не выставляешь на отдельные матчи в основном составе. На Кубке мира Кондра тоже пропустил несколько игр, хотя и рвался, как обычно, в битву.
Нелегкого разговора ждал я от подсевших ко мне армейцев - упреков, жалоб, сетований - и как же был удивлен, когда услышал совсем другое. "Вячеслав Алексеевич, мы должны повиниться. У нас были большие сомнения по поводу вашего подхода к делу, по поводу новой тактики. Но теперь, после Кубка мира, мы поняли, что ошибались. Главное то, что вы поступаете справедливо. У нас действительно играют сегодня те, кто сильнее сегодня, независимо из какой они команды - ЦСКА (Москва) или "Автомобилист" (Ленинград). У нас ко всем относятся ровно, благожелательно, так, как каждый заслужил своим отношением к делу, своим вкладом в игру. Это правильно, это нам нравится".
Слышать такое от "сборников" из ЦСКА мне было вдвойне приятно - и как руководителю сборной, и как наставнику "Автомобилиста". Значит, я могу, оставаясь клубным тренером, все клубные интересы, тем паче своего клуба, отодвигать на сто второй план, когда речь идет об интересах сборной команды Советского. Союза. Значит, я могу быть услышанным и правильно понятым всеми в сборной без исключения. Да, не только подросток нуждается в самоутверждении... Мне, уже далеко не мальчику, это признание помогло и самоутвердиться, и утвердиться в своей, в нашей, правоте.
В Финляндии мы существовали отдельно - команда и тренер. Там я еще ощущал неподатливость игроков, не проникшихся пока новыми идеями. Там я управлял командой в процессе турнира, матча постольку-посколь-ку, ибо надо было латать дырки на ходу, штопать внезапно образовавшиеся прорехи, производить срочные спасательные работы. В Японии пришло желанное единение команды и тренера. Тренер чувствовал пульсацию живого организма - своей команды, предугадывал ее эмоциональные пики и спады, влиял на ее жизнедеятельность. Тренер ощущал, что в каждую данную минуту может перевести игру в нужный регистр, что у него есть исполнители, способные не просто выполнить, но и подхватить, расцветить, обогатить даже те мысли-импульсы, что возникают непосредственно в разгаребоя.
Игроки же чувствовали, что командой управляют. Но это чувство не угнетало, не принижало, не порабощало, ибо тренер не собирался думать за людей, а далим тактику, заставляющую соображать их самих, оставляющую простор для импровизации. Игроки чувствовали это, сознательно и добровольно подчинялись единой воле, понимали необходимость подчинения каждого интересам команды.
Когда-то, когда они были зелеными юниорами, я мог им сказать: "Мальчишки, делайте то, что мы, тренеры, вас просим делать. Мы знаем, как выиграть чемпионат Европы, и не мешайте нам, пожалуйста". В мужской сборной монолог носил несколько иной характер: "Мы знаем, как выиграть, давайте делать это вместе. Помогите нам, а мы поможем вам". Людей взрослых, самостоятельных, со своими взглядами на жизнь, спорт надо непременно убедить. Тогда они - при наличии, конечно, таланта и характера - горы свернут!
В Японии каждый год - по восточному, буддийскому календарю - имеет свой символ: год петуха, собаки, зайца, кабана... Для нашей команды семьдесят седьмой, завершившийся победой в Кубке мира в Японии, был годом убеждения, обращения игроков в новую тактическую веру. Очень важный сезон: сезон становления сборной, способной на большие дела.
Все стремительнее бег времени. Петух, заяц, собака (за последовательность не ручаюсь) сдали свою вахту, кабан eje принял. Год кабана, восемьдесят третий, сулит счастливые браки. Встречать Новый год надо было в чем-нибудь синем. Мы, понятно, посмеиваемся над кабалистикой, гороскопами, суевериями, но на всякий случай - чем кабан не шутит? - повязываем в новогоднюю ночь синий галстук или облачаемся в синее платье. Что-то нам, сборной и "Автомобилисту", сулит этот год?
Тяжелую ношу взвалил я на себя, приняв две команды. Никто ведь не неволил, сам добивался! Чего же жаловаться? Да, жаловаться теперь бесполезно и как-то неловко. Но временами становится, честное слово, совсем невмоготу. Восемь лет жизни в бешеном темпе, когда я был тренером "Автомобилиста" и "молодежки"; вспоминаю сейчас чуть ли не с умилением.
Нет, нет, я не возьму назад свои слова! И темп бешеный, и устал чертовски - все так и было. Но разве идет все это в сравнение с последними семью годами жизни, когда меня практически не видели дома, когда я разрывался между двумя командами? Разве можно сравнить юниоров и национальную сборную? Первая собирается, как правило, раз-два в сезоне на непродолжительное время и готовится к определенному соревнованию. Вторая - постоянно действующий коллектив, не круглогодично, но именно постоянно. А степень ответственности старшего тренера в юниорской сборной- и в национальной? Перед одной задача - выиграть молодежный чемпионат Европы, перед другой - Олимпийские игры. Разница всем понятна.
Уже не спортивные руководители, как во времена Кувейта, при назначении старшим тренером, а эскулапы взялись за меня, требуя сосредоточиться на чем-то одном. Наиболее строгие настаивали на полном изменении образа жизни, на прекращении тренерской деятельности, на спокойной работе где-нибудь на кафедре спорт-игр института физкультуры, укладывали в больницы, склоняли к операции, запугивали последствиями. Я старался выполнять их предписания, отказываясь только от операции, и старался не думать об уютном местечке на кафедре. А вот о другом - о том, чтобы остаться тренером только одной команды, - стал задумываться все чаще и чаще.
После Московской олимпиады, после сверхнапряженного сезона, когда болезнь обострилась, когда совсем выдохся, я твердо решил уйти из "Автомобилиста" хотя бы на один сезон. Такие разгрузочные периоды - время отдыха и аккумулирования новых идей - совершенно необходимы тренерам, совмещающим работу в сборной страны и в клубе высшей лиги.
Клубу, который возглавляет тренер сборной, завидуют. Ну как же, у него особые условия комплектования, его игрокам короче дорога в сборную, судейство матчей с его участием имеет свои нюансы... Так принято считать.
Допустим, нет дыма без огня. Но привилегированного положения своего клуба я не ощущаю. Не потому, что привык пользоваться благами, недоступными для других, совсем не потому. Я не пробивал, не выбивал для своего клуба никаких специальных привилегий, особых благ, хотя кое-кто и упрекает меня в недостаточной деловитости и настойчивости. Предпочитаю быть в этом "недостаточно деловитым".
Готовых мастеров, игроков сборной из других клубов не переманиваю. Более того, отказал некоторым, кто сам, по доброй воле, хотел перейти к нам. За все годы - в интересах сборной - пригласил в "Автомобилист" только одного кандидата в сборную: Олега Смугилева из одесского "Политехника". На судей давления не оказываю и не замечал, чтобы они подсуживали нам. Что касается комплектования сборной, допускаю, что сердце тренера "Автомобилиста" может дрогнуть, если на попадание в состав сборной одиннадцатым или двенадцатым претендуют игроки разных клубов, в том числе и "Автомобилиста". Возможно, и дрогнет - тут не мне судить...
Кстати, все говорят о преимуществах, выгодах, привилегиях, и никто не задумывался над тем, а что теряет такой клуб, какие трудности испытывает, имея во главе старшего тренера сборной страны?
Самое очевидное, на поверхности лежащее: частые отлучки старшего тренера в сборную действуют расслабляюще на клубную команду, "собрать" ее потом стоит немалого труда. Конечно, тут многое зависит от помощников.
Моим первым помощником в "Автомобилисте" является Зиновий Ефимович Черный, эрудированный специалист, кандидат медицинских наук, хороший тренер, не жалеющий времени и сил на работу с молодыми во; лейболистами. Через дубль, с которым занимался Черный, прошли многие ныне ведущие игроки "Автомобилиста". Зиновий Ефимович разделяет мои игровые и педагогические принципы, последовательно проводит их в жизнь, я признателен ему за поддержку, за многолетнее сотрудничество.
И все-таки я вынужден подтягивать подпруги, возвращаясь после длительного отсутствия, вносить необходимые коррективы в учебно-тренировочный процесс, приводить кого-то в чувство, кого-то успокаивать, уговаривать...
Может, у меня рука тяжелее, может, игроки в меня больше верят - как бы то ни было, даже самый хороший помощник, даже самый толковый второй тренер, знающий, что он только второй, не имеющий всей полноты власти, не чувствующий и всю полноту ответственности, заменить старшего тренера не может. И даже не в силу своих личных качеств, из-за недостатка каких-то способностей, а из-за неопределенности своего положения. На долгие месяцы он становится вроде бы главным человеком в команде, но все знают, что главный не он, что старший тренер приедет, рассудит и наведет порядок, та есть сделает все по-своему.
Клуб, тренируемый наставником сильнейшей в мире сборной, попадает в положение играющего чемпиона мира по шахматам. Все стараются сыграть против него свою лучшую партию, все действуют на максимуме. И, играя против "Автомобилиста", команды, имеющие в своем составе кандидатов в сборную, выкладываются полностью, чтобы поднять свои акции в глазах Платонова, чтобы запомниться ему. Платонов - невольный раздражитель для игроков ведущих клубов. Как правило, свою лучшую игру харьковчане, рижане, киевляне, одесситы показывают, сражаясь с ленинградцами.
Есть еще одно обстоятельство, осложняющее дела моего клуба. "Автомобилист" - своего рода испытательный полигон тактических новшеств, которые потом берет на вооружение сборная. Естественно, что издержки испытаний ложатся дополнительным грузом на клуб, расплачивающийся за эксперименты тренера сборной недобором очков в чемпионате страны.
Взвесив все, я решил после Московской олимпиады на время отойти от дел клуба. Так бы тому и быть, если бы "Автомобилист" не стал участником розыгрыша Кубка обладателей кубков европейских стран. После некоторого перерыва советские клубы вновь начали выступать в этом традиционном турнире. Руководители клуба обратились ко мне с просьбой воздержаться пока от ухода, пусть даже временного. На следующий сезон осуществить задуманное опять не удалось: снова нам пришлось бороться за Кубок и на этот раз удалось его выиграть.
Так и живу - на разрыв между двумя командами. Хоть и своя ноша, а тянет...

Глава 3. Я - ленинградец

Летом 1982 года меня выбрали депутатом Ленгор-совета. В декабре была созвана сессия городского Совета народных депутатов, обсуждавшая план и бюджет развития Ленинграда на следующий год. Я слушал выступающих - руководителей промышленных объединений, городских служб, строителей, ученых, рабочих, избранных депутатами, и думал о новой мере ответственности, которая ложится на мои плечи, о моих земляках, оказавших мне честь: представлять их в местном органе власти, принимать решения, которые самым непосредственным образом отразятся на судьбе ленинградцев и моего родного города, без которого я не мыслю, не представляю своей жизни.
"Я вернулся в мой город, знакомый до слез, до прожилок, до детских припухлых желез..." С этим чувством возвращаюсь я в Ленинград из странствий по белу свету, на какие обречен спортсмен, защищающий спортивную честь страны, и тренер, готовящий национальную сборную. Сознание того, что я родом из Ленинграда, что тут мои корни, тут началась моя родословная, наполняет меня гордостью, придает уверенности, позволяет спокойно, без провинциальной восторженности отдавать должное Риму, Парижу, Венеции, Будапешту, Рио-де-Жанейро и другим красивым городам мира.
Я знаю родной город, во всяком случае его старую часть, назубок, наизусть. Все здесь облазано, исхожено. Все здесь - и Обводный канал, и дворы Суворовского, и Таврический сад, и Крестовский остров, и Стрелка Васильевского острова с ростральными колоннами, и нагретые первым весенним солнцем стены Петропавловки, и вечный магнит Невского, - все, как писал Александр Блок, не пустой для сердца звук. Для каждого сына нашего Отечества не пустой. Так что же говорить о коренном ленинградце!
Я живу в трех минутах ходьбы от Смольного. Все, кто хоть раз в жизни совершил паломничество в Ленинград, побывали тут. Священное для нас место... Здесь великий вождь, именем которого назван наш город, провозгласил победу социалистической революции, рождение первого в мире социалистического государства.
Переулок, в котором я живу, называется Калужским. Рядом улица Тверская, чуть подальше - Тульская, Новгородская... Можно изучать по этим названиям российскую географию. Географию и историю. Из каких только мест необъятного государства не согнал его самодержец Петр Первый на низкие невские берега мужиков, чтобы воздвигнуть, всем на удивление, новый стольный град! Как знать, может, среди них были и мои предки? А может, позже появились они в Петербурге - это мне точно неведомо...
История проходит через жизнь отдельного человека, включает эту отдельную жизнь в свой поток, высвечивает ее, как пылинку луч солнца, попадающий в комнату через неплотно зашторенное окно. Человек может прожить жизнь и не ощущая себя включенным в этот поток. С нами так не случилось. Мы (я говорю о своем поколении, поколении сорокапятилетних) не застали время революции, гражданской войны, когда это чувство истории, сопричастности судьбе Отечества было острым и сильным у каждого человека. Но война прошла через нас, повлияла на наши жизни, глубоко нас перепахала. Всех. Даже тех, кто был еще слишком мал, чтобы понимать и чувствовать происходящее, всю его тяжесть и боль. Не надо даже уточнять, о какой войне речь, когда мы говорим: "Я родился до войны", "Это было сразу после войны"... Всем понятно - речь идет о Великой Отечественной.
Я родился за два с половиной года до нападения Гитлера на нашу страну - 21 января 1939 года. Отец мой - военный летчик, мать - педагог, учительница-дефектолог. В 41-м школа матери была эвакуирована на Урал. В небольшой деревне под Челябинском мы прожили до 44-го. Отец погиб в 43-м. До сих пор помню, как страшно плакала мама, получив похоронку.
То, что я ленинградец, я осознал много позже. Тогда все города в стране были для меня Москвой! И мать, и квартирная хозяйка, и другие взрослые слушали радио из Москвы, ловили каждое известие, каждую сводку Совинформбюро, пересказывали друг другу, что Москва сказала, что в Москве сказали. Не было дня, чтобы не помянули Москву, Кремль...
И вот, когда в 44-м, после снятия блокады Ленинграда, мы отправились домой, приехали на Московскую товарную железнодорожную станцию, выгрузились из эшелона и вышли на Литовский проспект, я увидел большой, не тронутый ни бомбой, ни снарядом дом, показавшийся мне сказочным дворцом, и спросил: "Мама, это Москва, Кремль, да?" - "Нет, сынок, мы приехали домой, в Ленинград".
Город возвращался к жизни после страшной блокады. В него возвращались заводы, школы, эвакуированные женщины и дети.
Нас у матери было двое - сестра (она старше меня на три года) и я. Чтобы прокормить семью, мать работала в три смены: две - в своей школе и третью - в школе рабочей молодежи. Доставалось ей здорово, хотя мы старались пособить по мере возможности.
Готовила пищу мать, все остальные домашние обязанности лежали на нас с сестрой. Я должен был таскать дрова из сарая на шестой этаж. Топила печку сначала мать, но, став постарше, мы наловчились делать и это. С дровами было больше всего мороки -пилили, кололи всей семьей... А таскать, говорила мать, дело мужское. И, единственный мужик в доме, я носил их в мешке, норовя перепрыгнуть через ступеньку, дабы все видели, какой я здоровый и сильный парень.
Пролеты в старых домах большие: шесть этажей, пожалуй, не меньше по высоте, чем девять в зданиях современной постройки. Дрова нужны были каждый день, а заменить меня никто не мог.
Потом, когда я стал волейболистом и тренеры обращали внимание на мою природную прыгучесть, я про себя посмеивался: знал, какой природы моя прыгучесть. Рос я крепким, болел редко - мать, хоть и не тряслась над нами, оберегала от всевозможных напастей. Но чего только мы не навидались! Сейчас, бывает, к ночи вспомнишь - долго уснуть не можешь...
Поначалу мы жили не наверху, а внизу, на первом этаже. Соседний дом был разрушен бомбой, развалины его кишели крысами. Спали мы все на одной кровати, под общим одеялом. Вместо стекол окна в квартир заделывались фанерой. Огромные крысы прогрызали фанеру, залезали в комнату и бегали по кровати. Мы с сестрой в ужасе закрывались одеялом с головой, а мать среди ночи воевала с крысами.
Детство мое прошло во дворе. Были в детстве, конечно, и школа, и пионерские лагеря, и стадионы. Но первым я вспоминаю двор, товарищей по нему, нашу жизнь в ленинградских послевоенных дворах, оставившую в каждом неизгладимый след.
Мы жили в нескольких домах, в разных районах. Сначала - неподалеку от Балтийского вокзала, потом - на Суворовском. И дворы, естественно, были разные, но очень похожие друг на друга своей теснотой, штабелями дров, отсутствием зелени... В них вроде бы не было ничего такого, что делает пристанище человека удобным для жизни, уютным, располагающим к себе. Наоборот, в них было много царапающего глаз, оскорбляющего слух, раздражающего обоняние, и тем не менее они манили, притягивали, влекли к себе.
Не поручусь за взрослых - возможно, их воспоминания о дворах тех лет не столь возвышенны, но для нас, мальчишек, пацанов, безотцовщины, беспризорных, не было на свете места желаннее, чем наш двор. Под этим мы понимали не только собственно двор, замкнутое пространство, огороженное домами или корпусами, но и обители наших сборищ и игр - пустыри на месте разрушенного войной жилья, еще не застроенные, еще ничьи, а значит, наши...
В доме, где мы поселились по возвращении в Ленинград, жили по преимуществу рабочие и их семьи. Мать моя занималась с глухонемыми детьми, они вместе с нами были в эвакуации, я освоил их азбуку, запросто с ними общался. Во дворе пацаны толком не знали, кого там учит мать, но знали твердо, что она учителка и, стало быть, ставит в школе "пары" такой же братве, как наша. Раз так - ей надо насолить. А как? Об этом я узнал, стоило мне только выйти во двор. Мать учила меня первым никогда никого не трогать, но не трусить, а уметь дать сдачи. Вышел я во двор, осмотрелся. На дровах дуется в картишки разношерстная компания: главарю лет пятнадцать, остальные младше, все, однако, постарше меня. В середине двора шкеты в прятки играют - "ныкаются" в сараи, в подъезды, за поленницей.
Старший самый глянул на меня с верхотуры своей, картишки лениво потасовал, кликнул какого-то переростка, водившего у малолетних, что в прятки играли, и кивком указал ему на мою персону. Переросток (он на полголовы выше меня, но я покрепче, а такие вещи, когда назревает драка, оцениваешь мгновенно) приблизился ко мне, поднял кулаки, один выдвинул вперед изамер.
С дров его подначивают: "Врежь учителкину потроху", - а он ни с места. Парнишка, видать, не трус,да и что ему меня, незнакомого, чужого, бояться, когда за ним весь двор? Нет, не боится он меня, а просто не может ни с того ни с сего взять да и треснуть человека по физиономии. Хороший, должно быть, парнишка, не обозленный, не подлый, - такому ударить другого тяжело... Но на дровах не унимаются: "Слабак, кого испугался? Он же за мамкину юбку держится! Ты питерский или скобарь какой?" Ну, этого питерский не выдержал и двинул мне в грудь. Я в долгу не остался, изловчился, опрокинул его на землю, поборол. И тогда признал меня двор, принял в свою компанию, в свои игры.
Во что мы только не играли - в лапту, прятки, казаки-разбойники, в двенадцать палочек, чижика, маял-ку! Устраивали вылазки на свалки металлолома, разыскивали патроны, стреляли из самодельных пугачей, пускали ракеты. Сколько ребятишек тогда покалечило... Нас, правда, бог миловал - все наши отметины получены в драках с ребятами из других дворов или были спортивными травмами.
Первая наша спортивная любовь - футбол. С ним связаны самые большие огорчения моей матери и самые острые радости моего детства. Мать из сил выбивалась, чтобы нас накормить, одеть, обуть. А я жег ботинки почем зря: бил и подъемом и коварным пыром, то бишь с носка, самым неприятным ударом для вратаря и для купленных по карточкам ботинок. Они просили, как мы тогда говорили, "каши", подметка отваливалась, я прикручивал ее проволокой и продолжал носиться по пустырю за кирзовым мячом с грубой сыромятной шнуровкой.
Потом я прокрадывался домой, прятал ботинки подальше от материнских глаз, но она, придя поздно вечером домой, доставала их, рассматривала и плакала: "Что же ты делаешь со мной, сын? Как же тебе не стыдно? Ты же знаешь, как это мне дается... Где я тебе новые возьму?" Я готов был провалиться от стыда сквозь землю - слезы матери переворачивали мне всенутро, я готов был на любые жертвы. Но бросить футбол - не мог. Это было выше моих сил. Это была главная радость нашего детства, изуродованного войной, лишившей нас самого элементарного, самого необходимого, но не сумевшей лишитьдетства...
Мы поняли и почувствовали неимоверную тяжесть взрослой жизни еще в детстве, сами оставаясь детьми. И благословенно будь все, что продлевало наше детство, оберегало его, даровало счастье, - и двор наш, и дети питерских рабочих, друзья моих первых игр, и сестра моя Аида, ставшая педагогом, преподавателем Герце-новского пединститута, и мама, Надежда Андреевна, ленинградская учительница...
Какой праздник устроила мне однажды мать, какой подарок сделала! Она - подарила - мне - бутсы! По тем временам царский дар... Получилось так, что за погибшего нашего отца ей несколько лет платили сумму меньшую, чем полагалось. Потом разобрались и сделали перерасчет. Вот на эту "свободную" сумму денег, свалившихся на нас, мать и решила купить мне бутсы. Дело было зимой. Мы всей семьей пошли в магазин. Дома я зашнуровал бутсы, с гиком побегал по квартире, потом лег спать, а обновку уложил под подушку.
Честно говоря, в бутсах с шипами играть в нашем дворе было смешно - они для стадиона созданы, для хорошего газона, а не для пыльного разбитого двора. Да и куплены были на вырост, на несколько номе1 ров больше, так что даже во много носков одетые ноги болтались в них свободно... И все же пусть болтаются, пусть неудобно! Гордость моя не знала границ, радость распирала. Честно признаюсь - большей радости в жизни я не испытывал. Смешно, правда?
Но это так...
Года три служили мне бутсы верой и правдой. Потом малы стали, тесны... Но я терпел. Брал их с собой в пионерский лагерь и там, случалось, должен был в интересах команды отдать их на время игры одному из наших нападающих, поскольку мог не только в поле гонять, но и в воротах стоять. А вратарю, по нашим представлениям, незачем было в бутсах щеголять - слишком жирно. Так вот: ничего не жалко было мне для товарищей, а бутс - жалко, хотя я, конечно, всегда давал. Но жалел ужасно. Ведь бутсы для меня были как живые! Я даже разговаривал с ними, когда никто не видел. Я готов был их целовать...
Зимой мы переключались на хоккей - русский, естественно: хоккея с шайбой мы тогда не знали. Клюшки мастерили из проволоки, из палок, гоняли с великим наслаждением резиновый или теннисный мяч. Чаще носились на своих двоих - без коньков. Но по воскресеньям пробивались на ближайший к нам стадион Кировского завода, где заливали каток и где можно было покататься на коньках.
Как-то я стал рассказывать про свой двор, про наши игры дочери. Оля училась тогда в восьмом классе, ходила на тренировки в детско-юношескую школу "Спартака", занималась (да и сейчас занимается) волейболом. Она слушала чуть снисходительна, как слушают современные дети воспоминания предков, но в общем-то заинтересованно, ибо обрушила лотом водопад вопросов.
Один из них, признаться, меня озадачил: "Папа, а кто вам это организовывал?" - "Как это кто? Мы сами, кто же еще?" В глазах дочери я прочел недоверие, смешанное с удивлением и, по-моему, с завистью. Современные подростки привыкли к тому, что взрослые создают им все условия. Они вовсе не в восторге от того, что старшие во все вмешиваются, лишают их инициативы, самостоятельности! Но постепенно привыкают к регламентированной жизни, привыкают жить на всем готовеньком. А те, кто не смиряется с этим, конфликтуют, дерзят, делают все наоборот, лишь бы досадить взрослым, лишь бы насолить за "правильные" речи, забесцеремонное вторжение в душу, за то, что им не дают шагу ступить без посторонней помощи...
Мы, ребята, подростки послевоенных дворов, тоже жили в мире взрослых. У нас с этим миром были свои, тоже сложные, отношения. Мы были не так ухожены, как ребята нынешние, не так развиты, не так воспитанны, не так начитанны. Но чего у нас не отнимешь, так это самостоятельности, вольного духа (недаром нас называли "вольницей"), толкавшего иной раз и на сомнительные авантюры, рискованные предприятия. Были среди нас и отпетые, с надсадом в душе, без царя в голове ребята. Они наводили не только страх, но и заставляли нас еще крепче держаться друг друга, чтобы сподручнее было дать им отпор.
Уж не знаю, как у нас получалось, но мы, ребята лет двенадцати-пятнадцати, умели найти общий язык и с управдомом, и даже с дворниками. И они, настроенные поначалу воинственно, норовившие перво-наперво запретить нам во дворе всякие игры, в конце концов сдавались, а иногда даже помогали. И родители нам помогали, особенно в установлении контактов с управдомом и дворником, хлопотали за нас, пособляли в строительстве спортивных площадок.
Когда я говорю, что мы все делали сами, то в первую очередь хочу подчеркнуть: мы, ребята, подростки, не были нахлебниками взрослых в той нашей жизни, которая протекала за стенами квартир и школы. Мы не ждали, что нам кто-то, сильный, мудрый и всезнающий, все придумает и сочинит. Мы сами все сочиняли - иногда с перебором, мы теребили взрослых, потому что рычаги управления были в их руках. Теребили, чтобы они помогли нам. Помогли, а не сделали что-то за нас.
В тех дворах, где я рос, родителям было не по карману покупать своим чадам мячи. На мяч шли деньги из дворовой кассы, собранной с миру по копейке. В кино можно было пойти и через раз и прорваться нашармача, а сэкономленные родительские, на кино данные деньги складывались в конце концов в круглую сумму.
О, это целый ритуал - покупка мяча, его ежедневное появление перед нашими очами...
Покупать в магазин ходили все, но храниться у всех сразу он, увы, не мог. Никому и в голову не приходило предложить установить живую очередь желающих держать мяч у себя дома. Все бы пожелали, сомнений нет. Но разве доверишь мяч, главное богатство ребят нашего двора, всякому, кто захочет? В лорды - хранители королевской печати, наверное, легче пробиться, чем стать хранителем дворового мяча. Никакие протекции тут не срабатывали - избраннику надо было иметь авторитет самого безукоризненного, самого безупречного человека, признанного всеми. Поскольку мяч эксплуатировался беспощадно и в дом попадал только на ночь, хранитель обязан был поддерживать его в состоянии полной боеготовности - мыть, смазывать, Зашивать, подкачивать, шнуровать...
Как я уже говорил, дворники, относившиеся поначалу к нашим затеям с подозрением, быстро становились союзниками, давали нам лопаты. Летом мы засыпали песком площадку, зимой сгребали снег с катка, залитого нами же из шлангов. Кататься на таком катке было да- же приятнее, чем на стадионе! Хотя и там своя прелесть: много огней, чинные девчонки, мимо которых ты проносишься на "хоккейках" метеором, и музыка из репродуктора, искристая, как лед: "Догони, догони..."
Не нуждались мы и в судьях со стороны. Споры возникали редко, обмануть честную компанию считалось невозможным, "жиле" могли и накостылять. Если же спор все-таки вспыхивал и каждая сторона, бия себя в грудь, клялась и божилась, что было так, как она считает, и готова была землю есть в подтверждение страшной своей клятвы, тогда игра останавливалась, дело разбиралось обстоятельно, но без проволочек и вполне демократическим путем: разрешалось окончательно ибесповоротно открытым голосованием. Справедливость, как правило, торжествовала.
Дворовая этика - этика стихийного коллективизма. Тот, кто много о себе понимал, выкаблучивался, кто способен был наябедничать, заложить товарища, подвести компанию, воспринимался двором как чужой среди своих, если воспользоваться формулой популярного современного фильма. "Чужому" среди "своих" приходилось тяжко. Индивидуалистов стихийный коллективист - двор на дух не переносил! Индивидуализм (слова такого мы, правда, не знали, но что за ним таится, чуяли) был на подозрении.
Двор, в общем-то снисходительный ко многим человеческим слабостям, не прощал жадности, неготовности поделиться своим добром с приятелями. Все поровну, всем поровну. Сегодня тебе повезло - мать дала на мороженое или на пирожки, значит, ты угощаешь. Завтра - тебя. Схорониться ото всех и уписывать пирожок с повидлом в одиночку - презренное дело. Попадались, правда, такие "кулаки", отщепенцы, но их доле нельзя было позавидовать. Они сами ставили себя вне "общества", их не принимали в игры, с ними не знались.
Ныне взрослые пуще всего боятся этого самого стихийного влияния двора, улицы, прилагают порой гигантские усилия, чтобы уберечь подростков от их дурного влияния. Но почему же непременно дурного? Я не в восторге от юнцов, околачивающихся по дворам, щиплющих гитару за одну струну, балдеющих от сигаретного дыма и дешевого вина, ловящих кайф у теплых батарей в подъездах. И все же не надо бояться двора и улицы! Это призыв к родителям. Детей во все времена двор и улица притягивали, манили возможностью испытать себя, притереться друг к другу, пообщаться с теми, кто тебе никем не навязан, кого ты сам выбрал.
Есть ли здесь риск? Пожалуй. Но жизнь без риска, без права выбирать - самому и немедленно - для подростка невыносима. Ему надо помочь - тактично, ненавязчиво, но не надо вмешиваться в дела подростковой компании, лишать ребят возможности получить в детстве прививку коллективизма и самостоятельности. Ни моя мать, ни матери и отцы моих сверстников никогда не выбегали во двор с криком: "Кто это Славке (Вовке, Мишке) нос расквасил? Сейчас я тому бандиту уши оборву!" Мать, увидев новый синяк на физиономии сына, спрашивала меня, за что я его получил, и, выяснив, растолковывала, справедливо я поступил или нет. Искать обидчика, жаловаться на него она считала неправильным. Говорила соседке, когда та охала и ахала5 "Дети сами в своих делах разберутся. Лучше нас!"
Однажды мне попалась на глаза статья ленинградского архитектора, утверждавшего, что новые районы города, с их свободной застройкой, не имеют относительно отгороженных пространств, и это создает эффект отчужденности. С таким эффектом приходится сталкиваться в наши дни довольно часто. Архитектор объясняет его по-своему, социальный психолог - со своей колокольни, социолог - со своей и т. д.
Меня, спортивного педагога, беспокоит ослабление чувства коллективизма у многих молодых людей, неумение поставить себя на место другого, нежелание считаться с товарищами. Ребята, пришедшие в последние годы в наш волейбольный клуб, в "Автомобилист", относятся друг к другу более корректно, чем пацаны во дворах моего детства и отрочества, хорошим манерам не обученные. Но сердечности, искренности, участливости во взаимоотношениях моих новых учеников меньше, чем было у моих давних товарищей.
Ругаю как-то молодого игрока за совершенный им проступок. Уж не припомню, что он натворил, в чем его обвинили. И я напустился на него: как, мол, тебе не стыдно и так далее... Он выслушал мои гневные тирады совершенно невозмутимо и ответил спокойно: "Вячеслав Алексеевич, простите, но у вас неверные сведения.
Все, за что вы меня ругали, сделал не я, а такой-то". Он был и впрямь ни при чем, но товарища заложил с нехорошей поспешностью. Это в голове никак не укладывалось: "Что же ты своего приятеля выдаешь?" А он мне: "Я его не выдал, я правду сказал". Да любой наш дворовый пацан снес бы любые нападки в свой адрес, но друга не продал бы!
Мы прошли более трудную жизненную школу, чем сегодняшние дети. Мы раньше, чем они в нашем возрасте, столкнулись с тяготами, лишениями, болью, раньше увидели жизнь не с парадной стороны. Нынешним ребятам не удалось испытать того, что их отцам, а уж тем более нашим отцам и матерям, вынесшим на себе_ страшный груз войны. Это счастье, что наши дети выросли под мирным небом, в тепле и достатке, получили такие возможности себя выразить, проявить, какие нам и не снились. Но чадолюбивые взрослые, помня свое несладкое детство, оберегают, увы, своих отроков от преодоления трудностей и оказывают им тем самым медвежью услугу.
В одном зарубежном научно-фантастическом романе я прочел о создании в будущем искусственного полигона по преодолению трудностей. Он необходим живущим в условиях абсолютного комфорта людям, чтобы полностью не деградировать физически и нравственно, как необходимы тренажеры космонавтам в многомесячном полете.
Нам не надо создавать искусственные полигоны трудностей - жизнь не скупится на них. Но думать, заботиться о том, как лучше закалить растущего человека, как обогатить его личность, как воспитать человека, который не спасует ни перед чем, всем нам, занимающимся спортом и педагогикой, необходимо постоянно.
Я умышленно поставил рядом "спорт" и "педагогику". Считаю, что спорт - это такой полигон, где можно подготовить человека ко многим испытаниям жизни. Я имею в виду не только большой спорт, но и массовый, детский, начинающийся с игр во дворе, в детском саду, в пионерском лагере, с уроков физкультуры в школе, с занятий в школьной секции. Помимо очевидного положительного влияния физкультуры и спорта (они закаляют человека, развивают его физически, приучают бороться, шлифуют характер, делают его крепче на излом), на почве спорта - особенно в игровых видах, командных дисциплинах - можно сравнительно быстро создавать коллективы, благотворно воздействующие на становление личности. В руках умелого педагога спорт - катализатор роста коллективистского чувства у пускающегося в самостоятельное плавание человека.
Двор и спорт, спорт и двор сделали меня коллективистом.
Начавшееся во дворе мое знакомство со спортом было продолжено в пионерских лагерях. Со второго класса я почти все лето проводил там. Матери пришлось идти на некоторый обман - таких маленьких (по возрасту), еще и не пионеров, в лагеря не брали. Но поскольку для своих лет я был довольно крупным, мать выдавала меня за четвероклассника, а уж позже я попадал туда на законных основаниях.
Куда только нас не отправляли! И под Лугу, на Карельский перешеек, и в Сиверскую... В лагерях тех лет не было давящей ребячью свободу излишней регламентации: можно было всласть играть в футбол, купаться, ходить в лесные походы - все это нам было по сердцу, по нраву. Я играл в футбол и за отряд и за лагерь. У меня получалось неплохо и в нападении и в воротах.
Футбол был и главным нашим увлечением и главным зрелищем. Сама поездка на трамвае на стадион "Динамо", а позже на стадион имени Кирова тоже была удовольствием - сидишь себе, разглядываешь город и предвкушаешь, что увидишь сейчас "Динамо", "Зенит" - Комарова, Архангельского, Набутова, Леонида Иванова, Марютина: всех мастеров ленинградского футбола знали мы поименно.
Следом за футболом пришли баскетбол и волейбол. Собственно, строгой очередности не было - тогда, в эпоху не строго специализированного уже с детских лет спорта, всякий научившийся обращаться с мячом умел играть и в футбол, и в хоккей, и в баскетбол, и в волейбол. Не бросая, разумеется, футбола, я научился играть в волейбол. Дело было в пионерском лагере. Я увидел, как ребята из старшего отряда перепасовываются в кружке мячом, набрался смелости, присоединился, и у меня как-то стало получаться, само пошло. Обычно чистый пас далеко не сразу и не всем дается, а я с самого начала не шлепал кистями, мяч к пальцам не прилипал...
Восставая против чрезмерной опеки старших, против излишней регламентации жизни младших, я не принижаю роль старших - родителей, школьных педагогов, тренеров - в воспитании поколения, привычно называемого подрастающим, не преуменьшаю влияния учителей на учеников. Да, мне не по душе организаторский бум, когда взрослые берутся устраивать жизнь детей по проверенным образцам, стандартам, стереотипам. Мне не по душе привычка к иждивенчеству, ставшая второй натурой некоторых молодых людей. Мне не все нравится в наших отношениях с подрастающими - тут есть над чем задуматься и нам, родителям, педагогам, и самим подрастающим...
Но никакой двор вообще не испортит мальчишку или девчонку, если в семье не жалеют на него труда - ласки, тепла, строгости, если семья действительно повседневно живет по тем хорошим законам, которые декларирует. Ничто не собьет человека с пути истинного, если на этот путь его в детстве наставил настоящий учитель, подлинный тренер-воспитатель, педагог по призванию, который не просто учит чему-то, а приучает быть и - при всех обстоятельствах - оставаться человеком.
Мне очень повезло на учителей: и в школе и в спорте. С самого раннего детства (может, сказалось то, что я - "учителкин сын") не было для меня человека авторитетнее учителя. Я ждал от него чуда, верил в его всемогущество. Первым своим школьным учителям физкультуры, первым своим тренерам я буквально смотрел в рот, готов был выполнить любую их команду, не обижался ни на какое замечание. Дома и во дворе никто бы не мог назвать меня примерным, послушным - все мы, питерские гавроши, были скорее неслухами, маленькими строптивцами, чем пай-мальчиками. К дисциплине - школьной, спортивной - привыкали не без труда, однако я не помню ни одного конфликта со школьным учителем физкультуры, ни одной размолвки с тренером.
В школу я пошел шести лет, даже по нынешним временам - рановато. Но я был самый высокий, самый здоровый в детском саду, довольно развитой, мне там стало скучно, и мать решила отдать меня в школу раньше положенного срока. Учился я легко, особенно хорошо давались мне гуманитарные предметы, с математикой было посложнее, но в общем в пределах нормы.
Я любил и продолжаю любить своих первых учителей физкультуры. Не удивляйтесь тому, что я называю "первый" во множественном числе. Их было двое: один - в школе, где я начал учиться, другой - в школе, куда я перешел и которую закончил. Оба они для меня - первые учителя.
...Николай Степанович Чикунов, боевой командир, офицер, демобилизовался после Победы и пришел к нам в школу в том же, победном, сорок пятом. Мы, мальчишки, души в нем не чаяли. Это был смелый и добрый человек - все мы поголовно хотели быть такими, как он, подражали его походке, манере говорить, выправке, молодцеватости.
С седьмого класса меня перевели в 32-ю железнодорожную школу на улице Восстания. "Физкультурником"(как тогда называли) был там Иван Николаевич Осетров. Много с тех пор повидал я преподавателей физкультуры, но Ивана Николаевича считаю идеалом.
Казалось, нет на свете такого вида спорта, какого он бы не знал, в каком не разбирался бы, приемы какого не мог бы нам показать. Гимнастика, волейбол, баскетбол, шахматы, лыжи, легкая атлетика... Мы не переставали удивляться, что один человек все умеет. Не просто "обозначает", а умеет по-настоящему! И, как у всякого прирожденного педагога, личное его умение не оставалось "вещью в себе", а становилось нашим общим достоянием.
Никакие уроки не 'Проходили так радостно и эмоционально, как физкультура. Ладно бы - игры, эмоциональные по природе, будоражащие мальчишеский народ и без воздействия учителя... Но бег, даже бег, нудный и, как нам поначалу казалось, никому не нужный бег - обязаловку и принудиловку, скуку смертную - Иван Николаевич превращал в веселую, лихую, заводную затею. Он вставал в центре спортивного зала, брал в руки канат, раскручивал его, а мы, бегущие по залу, должны были увернуться от каната, уклониться... Смеху было! Удовольствие получали мы и от различных шутейных эстафет, на которые наш учитель был большой выдумщик. А какая у нас внеклассная работа кипела, сколько секций в школе занималось... Одного учителя, даже такого двужильного и увлеченного, как Иван Николаевич, на все это просто-напросто не хватило бы. И он оброс помощниками из числа своих же учеников.
Он доверял нам, тянувшимся к спорту, ключ от школьного зала, и мы часто тренировались там сами. Это было в порядке вещей, это поднимало нас в собственных глазах и еще выше поднимало авторитет учителя. Из нашей школы вышло шесть мастеров спорта - по гимнастике, легкой атлетике, боксу, водному поло, волейболу. Разумеется, до мастерского уровня довели их тренеры в спортивных обществах, но разглядел в них талант, подвигнул в большой спорт - Иван Николаевич Осетров.
Я - один из этой шестерки, но знаю, встречаясь сошкольными друзьями, что не только мастера сохранили признательность нашему физруку. Не было у нас в школе ученика, который бы радовался, получив по болезни освобождение от физкультуры. Разве что несколькотолстяков, стеснявшихся своей неуклюжести, неловкости... Все остальные готовились к занятиям (да-да, готовились - Осетров давал нам своего рода задания на4дом) и с нетерпением ждали уроков физкультуры.
Многое сказано в последнее время о школьной физкультуре, об уроке физкультуры в школе. Не могу неразделить тревоги общественности по поводу того, как приобщает школа своих учеников к культуре физической. Решения XXVI съезда партии и сентябрьское (1981 года) постановление ЦК КПСС и Совета Министров СССР уделяют особое внимание развитию физической культуры и спорта среди детей. Многое сделано в этом направлении, но сразу трудно переломить, пересмотреть бытующее еще отношение к физкультуре вшколе как к чему-то второстепенному, как к своего рода перемене между главными уроками, складывавшееся годами.
Да, физкультура, если хотите, - перемена, перестройка организма, переключение его с одного рода занятий на другое. И в этом смысле чем "физкультурнее" будут школьные перемены, чем больше они будут насыщены движениями, играми, гимнастикой, тем лучше. Но относиться к физической культуре как к "перемене" между главными уроками нельзя, неправильно, невежественно, наконец.
Сейчас часто вспоминают знаменитый лозунг первого советского наркома здравоохранения Н. А. Семашко, что физической культурой необходимо заниматься24 часа в сутки. Другими словами, весь наш образжизни должен быть активным, мы обязаны соблюдать все необходимые правила гигиены, избавиться от вредных привычек (курения, выпивки), соблюдать режим, следить за своим весом, уметь владеть собой и т. д. и т. п. При таком широком подходе к культуре физической, разумеется, крайне односторонне, примитивно приписывать ей лишь роль перемены, переключения с одного вида занятий (серьезных!) на другой (разумеется, несерьезный!).
Но если говорить даже не о 24 часах в сутки, а всего лишь о двух уроках в неделю, отведенных физкультуре школьной программой, то и тогда нельзя относиться к ней только как к развлечению-отвлечению. Все теперь стали грамотными, все боятся ударить в грязь лицом, показаться необразованными, недостаточно культурными, и на словах никто, естественно, не возьмется выступать против культуры, пусть и с довеском "физическая". Да, на словах все "за". По крайней мере не против. Но на деле и работники народного просвещения, и многие родители как считали физкультуру "физрой" (бытует такое уничижительное сокращение), так и до сих пор считают, как смотрели на нее свысока, так и сейчас смотрят.
Начнем с того, что два обязательных урока в неделю - чрезвычайно мало для культуры физической и давно пора пересмотреть школьные программы, как давно пора ввести повсеместно домашние задания по физкультуре, поднять авторитет школьного учителя физкультуры и весомость оценки по этому предмету, ввести, помимо аттестата зрелости, аттестат здоровья, только в крайних случаях освобождать от уроков физкультуры, создав специальные группы для ослабленных, больных детей, где физкультура будет использоваться как лучшее восстановительное средство...
Внедрение в школьную практику этих и других предложений, высказываемых в печати, с трибун различных педагогических и спортивных совещаний, сделает физкультуру для подрастающего поколения великим стимулятором роста, важнейшим средством оздоровления, укрепления воли, характера, сил. Поднимая всемерно социальный престиж физкультуры, в частности школьной, самой всеохватной, миновать которую при всеобщем образовании не удастся никому, мы заставим и родителей взглянуть на урок физкультуры другими глазами.
Это очень важно - отношение отцов и матерей, так как истинные плоды на ниве просвещения и воспитания мы пожинаем только тогда, когда усилия общества, государства поддержаны на семейном уровне, в семье - первом и самом важном воспитателе ребенка. Отношение к уроку физкультуры как к пасынку среди других предметов, по-моему, идет с тихого благословения большинства родителей.
Представьте себе, что в какой-то школе заболел учитель математики, ему не нашли замены, и целую четверть ребята не проходят алгебру и геометрию. Какой шум поднимут родители: замучают директора, до гороно дойдут, в Министерство просвещения напишут - ЧП в школе. А случись такое с уроками физкультуры, никто из родителей и пальцем не пошевелит - подумаешь, физкультура! Что она, знаний прибавляет, что ли? Глубоко укоренился этот, извините за резкость, дремучий взгляд на физкультуру. Если мы хотим его искоренить, если стремимся повысить культурный потенциал всех и каждого, начинать надо с пересмотра отношения к школьной физкультуре, к уроку физкультуры.
Педагогические таланты, конечно же, не перевелись. И ныне можно встретить в школах учителей, влюбленных в детей и физкультуру, как наш Иван Николаевич. У них на уроках царит радостное оживление, у них на уроках шумновато, у них на уроках все вовлечены в игры, в соревнование, и "ура!" могут крикнуть, когда слабенький, но упрямый возьмет-таки заветную высоту. На уроке физкультуры ученики одновременно и участники и болельщики - эмоции переполняют их, требуют выхода.
Неразумно поступают те учителя, которые требуют на физкультуре той же сосредоточенной тишины, что и на математике, которые пекутся лишь о том, чтобы строй стоял ровненько, по линеечке, чтобы все команды исполнялись беспрекословно. Муштра только отпугивает ребят от физкультуры. Пускай они порезвятся, походят на головах, поликуют... Ничего страшного! Учитель сумеет направить их энергию в нужное русло. Физкультура строит не только тело и характер, она еще воспитывает человека эмоционально. И в этом плане уроки физкультуры по своему воздействию.близки урокам литературы, рисования, музыки.
Тренеров, волейбольных наставников было у меня больше, чем учителей физкультуры. В организованный волейбол я попал уже пятнадцатилетним. Попал случайно. Мое знакомство с волейболом, правда, состоялось раньше, как я уже упомянул. Научившись пасовать и бить, я играл и во дворе, и в пионерском лагере, и за школу. Но особого тяготения именно к волейболу у меня тогда не было. С футболом, к примеру, не сравнишь!
В десятом классе, выпускном, я решил подналечь на учебу: конкурсы в институты в середине пятидесятых годов были серьезные. К. тому же я сломал ключицу, много уроков пропустил, надо было наверстывать.
Занимаюсь я, стало быть, вовсю, света белого не вижу, на улицу не выхожу, как вдруг являются ко мне ребята из школьной сборной по волейболу и зовут отправиться с ними на стадион "Динамо", где, говорят, настоящие тренеры просматривают тех, кто хочет заниматься волейболом. Просматривают не поодиночке, а целыми командами - класса, школы.
Я долго упирался, доказывал им, что мне надо класс свой догонять, но они уломали меня, сказав, что без меня у них дело не пойдет и их не примут в секциюпри спортобществе. Играл я и впрямь получше всех, но учиться волейболу, как они, не стремился. Однако не помочь товарищам тоже было нельзя, и мы поехали на "Динамо".
В противники нам досталась уже просмотренная и отобранная команда. Мы тренеру не приглянулись: "Вот если бы вы были тридцать девятого года рождения, я бы вас зачислил". Ребята (а они были старше на год, на два) вытолкнули меня: "Примите его - он с тридцать девятого". Я рассердился: "Чего вы за меня хлопочете? Мне школу надо кончать, а не по секциям расхаживать..." Но тренер сумел меня уговорить. И начал я тренироваться в секции при СКИФе - Спортивном клубе института физкультуры. А вскоре ко мне пришел первый успех в официальных соревнованиях: наша команда, СКИФ, стала чемпионом Ленинграда по группе средних мальчиков.
В школе у себя мы играли на мужской сетке, не подозревая, что для нашего возраста высота сетки 225 - на 20 сантиметров ниже мужской. Игры во дворе, школьная физкультура, ежедневные прыжки с мешком дров на шестой зтаж накачали ноги. Я толкался прилично, привык уже бить через мужскую сетку и на более низкой чувствовал себя совсем вольготно.
В юношеских командах я начинал у Игоря Яковлевича Игумнова и Владимира Ираклиевича Зедгенидзе, ныне заслуженных тренеров СССР. Занимался у Пор-фирия Ивановича Воронина. Игроком команды мастеров стал в Ленинградском СКА у Николая Сергеевича Михеева, очень много сделавшего для меня как волейболиста и человека.
Свела меня судьба и с двумя классиками советского волейбола - ленинградцем Алексеем Георгиевичем Барышниковым и москвичом Гйви Александровичем Ахв-ледиани: Барышников готовил сборную Ленинграда, Ахвледиани - сборную Вооруженных Сил. В молодежной сборной СССР я занимался у Сунгурова, Якушева,Маментьева. Входил в тренировочный состав сборной страны - ею руководил тогда Юрий Николаевич Кле-щев. В сборной первой лиги моими опекунами стали Фу-раев и Мильман. Мне, повторяю, везло на тренеров. Среди них не было ни одного случайного в спорте человека, каждый из них имел свое лицо, все они оставили добрую память, у всех я научился чему-то полезному.
Встреча с настоящим волейболом, настоящими тренерами сильно повлияла на меня, на выбор профессии. Я решил стать тренером и подать документы в Ленинградский институт физической культуры имени Лесгаф-та. В семье отнеслись к моему выбору настороженно. Моя мать за несколько лет до этого вышла замуж, и в нашей семье появился Михаил Михайлович Васильев, прекрасной души человек. Мы с ним великолепно ладили, он поддерживал мою тягу к спорту, частенько брал с собой на футбол. Но ему, потомственному железнодорожнику, вековечному труженику, нелегко было вообразить, что спорт, пусть трижды распрекрасный, может стать для мужчины делом жизни.
Отчим хорошо относился ко мне и не мог допустить, чтобы я искалечил себе жизнь. "Ну что это за профессия, - убеждал он меня, - бегать в трусах и майке, свистеть в свисток? Нелепица какая-то, честное слово... Разве можно сравнить это малодостойное дело с профессией инженера-путейца, движенца, наконец, мостостроителя? И от людей уважение на всю жизнь, и без куска хлеба не останешься... А тренеры твои и семьи-то, наверное, не заводят, потому как прокормить ее на свои гроши не в состоянии". Тогда многие так рассуждали, не только мой отчим. Насколько же за четверть века вырос социальный престиж спорта, как изменилось за это время отношение к профессии тренера, если теперь она одна из самых уважаемых!
Отчим настаивал на своем, но я держался твердо. Последнее слово на семейном совете было за матерью. Вздохнув, она сказала, что нельзя неволить человека,что, поскольку ему уже семнадцатый, он должен поступать так, как сам решил.
В лесгафтовский институт я тем не менее не попал. Причина самая тривиальная: недобрал одного балла и не прошел по конкурсу. Отчаялся было, но вдруг узнал, что меня приглашают в приемную комиссию. И что же? Мне, поступавшему на специализацию по волейболу, предлагают заниматься в школе тренеров на отделении легкой атлетики.
Первый год я тренировался с группой легкоатлетов, а второй - на отделении спортигр и был выпущен как тренер по волейболу и баскетболу. Годичная легкоатлетическая специализация очень многое дала мне как волейболисту. Тренировался я день-деньской и домой приползал к ночи еле живой. Я здорово прибавил физически после ежедневных многочасовых тренировок с метателями, спринтерами, прыгунами. Даже, пожалуй, под-загнал себя... Зато, когда нагрузки немного снизились, я сделал резкий скачок как волейболист, прибавил в атлетизме, технике и был приглашен в команду мастеров СКА (Спортивного клуба армии). Играя в СКА, поступил в педагогический институт имени Герцена на факультет физического воспитания и окончил его.
Каким игроком я был?
Мне случалось читать отчеты в газетах, воспоминания о волейболе пятидесятых-шестидесятых годов, где игрока Платонова называют рядом с Ульяновым, Эйн-горном, Михеевым, Гайковым, Андреевым и другими корифеями ленинградского волейбола, безоговорочно причисляя тем самым тоже к корифеям. Такое лестно читать и слышать, но моя самооценка расходится с оценкой со стороны. Поверьте, это не ложная скромность. Я всегда трезво взвешивал свои возможности и, кстати, призываю к тому же своих игроков.
У меня была хорошая общая игра, мне легко давались все технические приемы, но больше всего я любил нападать. Моя "изюминка" - боковой удар, так называемый "крюк", ныне незаслуженно забытое оружие. Обладая хорошим прыжком, я как бы зависал в воздухе и бил по уже опускающемуся блоку. Если бы строже отнесся к себе, если бы так не любил нападать и, вспомнив про свои скромные 178 сантиметров (и тогда - рост не самый волейбольный), занялся как следует второй передачей, вовремя переквалифицировавшись на пасующего, то мог бы, по всей вероятности, выступать за сборную Союза на официальных соревнованиях. А в результате только в тренировочный состав ее пробился, не дальше.
Словом, был я игроком среднего достатка (как любит выражаться знаменитый хоккейный тренер А. В. Тарасов), универсалом со своей "коронкой". В корифеях ходили другие. Другие задавали тон в нашем послевоенном волейболе...
Сразу оговорюсь: я не пишу историю советского волейбола и вспоминаю лишь тех, кого сам видел, с кем или против кого играл. Кого-то я не успел повидать в деле, кого-то увидел на излете спортивной судьбы - это тоже отразилось на моих впечатлениях. Естественно, больше всего мне запомнились ленинградские лидеры, с них началось мое знакомство с волейболом. Это первые впечатления, не смываемые временем, не стираемые жизнью.
...Помню, как впервые увидел в парке Алексея Барышникова, спартаковца, блиставшего еще в предвоенные годы. Он уже сходил, уже потерял прежнюю легкость, но сколько еще в нем было заводу, как он тащил мячи в защите - не жалеючи себя совершенно и в то же время элегантно, с присущей ему одному вкрадчивой пластикой. Очень мощно нападал Владимир Ульянов - на чемпионате мира в Москве в пятьдесят втором, что проходил перед западной трибуной стадиона "Динамо": он был капитаном советской сборной. Всегдабезупречно корректный, сдержанный Анатолий Эйн-ГОрН _ образец интеллигентного, мыслящего волейболиста. Он прекрасно читал игру и мог одиночным блоком прикрыть самого грозного нападающего. А как охаживал мяч хлыстом (такой у него был хлесткий удар, что казалось, не рукой бьет, а хлыстом) Николай Михеев! А какие "мертвые" мячи вытягивал в немыслимых прыжках маленький Андрей Ивойлов, защитник редкий и прекрасный пасовщик!
Но больше всех из плеяды замечательных армейских волейболистов команды ЛДО (Ленинградского Дома офицеров), боровшейся на равных с ЦДКА и московским "Динамо", нравился мне Порфирий Воронин. Трудно даже сказать, чем он выделялся... Вроде бы ничего сверхъестественного - Ульянов бил сильнее, Михеев - резче, Эйнгорн ставил блок, а Ивойлов тянул мячи в поле лучше, чем Воронин. И все-таки мне хотелось походить иа Воронина. Он умел делать все. И все, что умел, делал хорошо. Он, может, не блистал, как некоторые его одноклубники, зато никогда не пижонил, не премьерствовал. За его широченной спиной всем было хорошо и спокойно. Он самый надежный, он выручал команду там, где другой ничего бы не смог. Это я ценю в спортсмене, в человеке выше всего.
Не только Барышникова, но и Воронина "со товарищи" я застал уже на закате их спортивной карьеры. Игра давалась им тяжело - годы брали свое, но никогда, ни при каких обстоятельствах, в любых, даже самых непредставительных матчах я не видел их в игре безразличными, равнодушными, отбывающими свой номер. И как долго не покидали они площадки - до 35, до 40 лет! Молодые не знали, как закрыть блоком тридцатидевятилетнего Михеева, хлещущего так, что мяч от ладоней улетал далеко к зрителям. А Ивойлов, уже набравший лишний вес, перешедший на тренерскую работу, тряхнул стариной и на пятом десятке вновь показывал всем неувядаемое мастерство защитника и разводящего, выступая в классе "Б" за ленинградский "Буревестник"...
Это мое игровое счастье, что довелось выходить на одну площадку, в футболках одного цвета с Михеевым и Ивойловым. Своими учителями считаю и других корифеев и тех, у которых тренировался (как у Воронина), и тех, кем любовался.
Одно из самых сильных впечатлений от волейбола получил я на Зимнем стадионе, на матче четырех городов. Уму непостижимо, как пробрался на стадион - такое творилось в дни большого волейбола! Ажиотаж невероятнейший... Зимний стадион оцеплен конной милицией, огромная толпа жаждущих лишнего билетика... Тогда, наверное, я и заболел волейболом, насмотревшись на рижан Либиньша и Титова, атаковавших с обеих рук, на одессита Мондзолевского, миниатюрного росточка, с ногами-пружинами - он забивал мячи на первую линию, на ленинградцев Ульянова, Эйнгорна, Ми-хеева.
Кто меня поразил, так это Рева! Константин Рева из ЦДКА - имя легендарное в волейболе, кумир послевоенного поколения. Расцвет его громадного дарования пришелся на первые послевоенные годы - ему не было равных в нападении ни на первом чемпионате мира, в 1949 году, в Праге, ни на втором, в 1952-м, в Москве. Я увидел его лишь в 1957-м на первенстве страны, куда попал не зрителем, а участником, выступая за ленинградский СКА. К этому времени я уже волейбол повидал, сам кое-что умел, но тем не менее был восхищен и ошеломлен.
Стареющий лев, но лев. Прыжок, удар, кисть - ни у кого ничего подобного! Мощь - богатырская: его боковые силовые подачи часто наводили панику в стане противника. На моих глазах он выиграл подряд шесть очков с подач в матче с главным соперником - московским "Динамо". "На Реву" тогда ходили специально. Как в Пушкинский театр - на Черкасова и Симонова.
Как в футболе - на Боброва, Федотова, позже - на Стрельцова.
Рева, Ульянов, Барышников, Воронин, Михеев - это поколение наших волейбольных "отцов". Сюда по справедливости надо добавить таких выдающихся мастеров, как Владимир Саввин, Владимир Щагин, Сергей Нефедов, Алексей Якушев, о которых я лишен возможности говорить подробнее, так как не видел их в деле.
Новая волна принесла новые таланты. В Ленинграде во второй половине пятидесятых было две команды мастеров - "Спартак" и СКА. Я играл за армейцев, но восхищался спартаковцами, воспитанниками Барышникова, словно чувствовал, что и сам со временем свяжу свою жизнь с этим ленинградским клубом. Мудрый Владимир Андреев, опекун молодых, добрый и ворчливый, как и полагается опекуну... Надежный Юрий Арошидзе, аккуратист, умница; в его игре чувствовался подход человека точных наук, инженера не просто по специальности - по складу характера... (Сейчас Юрий Васильевич Арошидзе, экс-чемпион СССР и мира, кандидат технических наук, главный инженер крупнейшего в стране объединения "Электросила".) Марат Шаблыгин, Владимир Астафьев, ныне тренер ленинградской команды мастеров "Динамо", Геннадий Гайковой - все они были непохожи друг на друга по игровой манере, каждый имел свою "коронку", изюминку (наипрямейшую руку Гайкового при нападающем ударе, его громадную гибкую кисть можно было снимать для учебника по волейболу) , за что их реданно и нежно любили болельщики.
И они не оставались в долгу у своих поклонников - "Спартак" был красивой командой, элегантной, мужественной. Робости перед авторитетами молодые спартаковцы не испытывали, верили в свою звезду и бились за победу с веселой отвагой. Им удалось возродить победоносные традиции довоенного ленинградского "Спартака", чемпиона страны, и выиграть золотые медали. Горжусь тем, что вместе с ними выступал на Спартакиаде народов СССР в 1959 году, где сборная Ленинграда стала первой волейбольной командой Спартакиады.
Еще один волейболист в те годы, особо самобытный и эффектный игрок этого поколения, на мой взгляд, был просто рожден для "Спартака", создан для импровизации, для богатой неожиданными тактическими ходами игры. Я имею в виду Нила Фасахова, выступавшего в ЦСКА, где превыше всего почиталась строгая игровая дисциплина. Фасахову же, с его фантазией, его интуитивными ходами, тесновато было в рамках московского армейского клуба, хотя именно в ЦСКА он стал выдающимся мастером.
Мне довелось выступать против него. Разгадывать его намерения было мучительно сложно и захватывающе интересно. Но удавалось это, по чести, редко. Обычно когда у твоего противника все получается и он набирает очки, ты этому по вполне понятным причинам не радуешься. Фасахов, самородно талантливый, неожиданный в своих реакциях, непредсказуемый, как всякий истинный талант, приводил и соперников в восхищение.
Долгое время считалось, что он левша, поскольку бесподобно нападал левой. Оказалось, нет, не левша: просто ему было совершенно безразлично, какой рукой бить. Взлет у него легкий, стремительный. Выскочит, как чертик из табакерки, с поднятыми вверх двумя руками, словно собирается сдаваться, а сдаваться-то впору противнику: поди, угадай, с какой руки и куда ударит, - кистью вертел как веером. К тому же поле видел бес-. подобно, все мгновенно учитывал: импровизатор, каких не было и нет...
Нил Фасахов - это моя сугубо личная точка зрения - звезда самой первой величины на тогдашнем, густо усыпанном звездами волейбольном небосклоне. Дмитрий Воскобойников, Иван Бугаенков, Юрий Поярков, Юрий Чесноков, Виталий Коваленко, Георгий Монд-золевский, Николай Буробин... Они вернули славу советскому волейболу, потускневшую во второй половине пятит,есятых годов, они стали чемпионами мира в I960 и 1962 годах, они составили костяк команды, завоевавшей нашей стране золотые медали первого в истории олимпийского турнира (Токио,1964).
В детстве мы до хрипоты спорим, кто сильнее - лев или тигр, кит или слон. Споры болельщиков о том, когда играли лучше - во времена Ревы или Воскобойникова, кто кого победил бы - Бугаенков с Поярковым - Савина с Зайцевым или наоборот, напоминают наши детские раздоры. Но болельщик в душе всегда остается ребенком: без этого трудно сохранить в себе детскую восторженность, наивность и чистоту, необходимые для наслаждения прекрасным в любой сфере - будь то искусство или спорт. И пока существует племя болельщиков, не стихнут и дискуссии о том, когда играли лучше, сильнее - тогда или сейчас...
Мне, профессиональному тренеру, бывшему волейболисту команды мастеров, вроде бы не пристало участвовать в этих болелыцицких спорах. Но и уклоняться от них не годится, тем более что ностальгические нотки в отношении волейбола особенно сильны. Сильнее, чем, скажем, в применении к футболу и хоккею.
Теперь вроде бы никто не настаивает на том, что четверть века назад или того поболее в хоккей и футбол играли сильнее, чем ныне. Как-то попритихли любители сравнения спортивного века нынешнего и минувшего, признав, что спорт не стоит на месте, что футбол и хоккей выросли не только в атлетическом плане, хотя отдельные команды, отдельные национальные школы что-то подрастеряли, утратили, - это другой вопрос.
С волейболом, по моим наблюдениям, дело обстоит иначе. Многие болельщики, воспитанные на послевоенном волейболе сороковых-пятидесятых годов, буквально скорбят по потерянному счастью, по утрате нашей игрой зрелищное™, неотразимости. На этом основании самые критически настроенные из них готовы отказать современному волейболу в какой-либо привлекательности, аего мастерам - в мастерстве того уровня, какой отличало корифеев прошлого.
Что я думаю по поводу всего этого?
Ностальгия по волейболу - сложное чувство. Оно включает в себя прежде всего грусть по тем временам, когда волейбол был необычайно популярен и, что самое важное, активно популярен, когда в него играли в городах все: от мала до велика. Это очень важная тема - ей будет посвящена специальная глава в моей книге. Но когда ностальгия по волейболу приводит к отрицанию сегодняшней игры, ее облика, ее мастеров, к противопоставлению времени того, славного, и этого, тусклого, тогда я как человек и волейболист, принадлежащий и к тому и к этому времени, призываю унять'стра-сти, не горячиться, а спокойно во всем разобраться.
Рискую взять на себя роль третейского судьи в споре о том, когда играли лучше, сильнее, так как надеюсь сохранить беспристрастность, объективность. Заподозрить меня в нигилизме по отношению к старому волейболу нельзя: душой я там, в милом старом волейболе, там моя юность, там друзья моей молодости, мои кумиры. Не могу предвзято относиться и к современному волейболу: здесь мои ученики, дело моей жизни, мои, наши главные победы.
...Волейбол послевоенный был зрелищнее. Мяч дольше держался в воздухе, игроки больше перемещались по площадке, доставали мяч в акробатических прыжках, техника игры, особенно в защите, была более изощренной. Иногда приходилось слышать - волейбол восьмидесятых и волейбол пятидесятых совершенно непохожи друг на друга, будто две разные игры.
Преувеличение, конечно, но доля истины в нем есть. Волейбол менее консервативен, чем другие спортивные игры, в нем чаще, чем где-либо еще, меняются правила, причем вносятся не какие-то незначащие коррективы, а весьма принципиальные. За неполные двадцать лет были проведены две реформы: сначала разрешили переносить руки блокирующим на сторону противника, потом сузили пространство для атаки, применив ограничительные антенны, разрешили четвертое касание после блока, ввели игру тремя мячами.
Все это не могло не сказаться на облике волейбола. Весьма существенно повлияло и то обстоятельство, что он на высшем своем уровне стал игрой высокорослых людей, чей рост приближается к двум метрам или даже превосходит их.
Это не просто высокие и сверхвысокие спортсмены, это истинные атлеты, способные атаковать с неслыханной ранее мощью, снимающие, как мы говорим, мяч очень быстро.
Принимать мяч сверху, как все мы, игроки послевоенного поколения, были выучены, и зачастую сразу же передавать на удар в этих условиях стало очень трудно, а потом и вовсе невозможно. Постепенно все перешли на прием снизу, что тоже подействовало на характер защиты, сделало многие прежние перемещения, падения с перекатами и другую акробатику просто ненужной.
Волейбол стал во многом другим, может быть, менее зрелищным, но своей привлекательности не утерял. Согласен, что современным атлетам-исполинам надо прибавлять в игре в поле, на задней линии, это импонирует зрителям, это повышает коэффициент полезных действий команды. Разумеется, двухметровым нашим лидерам Александру Савину, Владимиру Шкурихину неизмеримо труднее бросаться за мячами, чем Андрею Ивойлову и Сергею Нефедову, чей рост на двадцать пять - тридцать сантиметров поменьше. Но и гиганты могут отлично обороняться в поле. Пример тому - Владимир Дорохов и Павел Селиванов, в каждом из которых больше 190 сантиметров.
Волейбол ныне развивается по пути универсализма игроков, ибо чрезмерная специализация обедняет возможности самого спортсмена, команды и игры в целом.
Лучшие команды мира, имеющие в своих рядах отменных универсалов, показывают волейбол содержательный, яркий, красивый, зрелищный. Природа этой зрелищно-сти, однако, иная, нежели раньше. Там все.было на виду, открыто, обнажено, понятно, все можно было успеть рассмотреть, всем полюбоваться - и "ласточкой" Мондзо-левского, и образцово-показательным крюком Ревы, и кистевыми закрутками-подкрутками Фасахова, и акробатикой, и перемещениями. Но - вот парадокс! - перемещений по площадке было больше тогда, а скорость игры значительно выше теперь. Я имею в виду не скоротечность самих игровых эпизодов, а скорость обработки мяча: приема, передачи, съема...
Динамизм и атлетичность - вот пароль и отзыв современного волейбола. Он стал не только более скоростным и силовым, но и чрезвычайно усложнился тактически. Двухтемповое нападение, скрещивания и другие сложные комбинации, ложные выходы, блок уступом и т. д. и т. п. Слов нет, и прежде применяли многие комбинации, но они делались не на тех скоростях, что сейчас, не на тех "этажах", что сейчас, и заканчивались ударами не столь разрушительными. К тому же сложная, комбинационно насыщенная игра была достоянием очень немногих: одной-двух национальных сборных, двух-трех ведущих клубов страны. Теперь все команды на мастерском уровне стремятся играть в сложный волейбол.
Как видите, не все просто обстоит даже с таким очевидным вопросом, как утрата волейболом своей зрелищ-ности... Допускаю, впрочем, что я не убедил приверженцев старого волейбола. Что ж, никому не навязываю своего взгляда. Жизнь, однако, не стоит на месте - этого нел'ьзя не заметить, не считаться с этим.
Что касается того, кто сильнее, кто победил бы в очном споре - сборная, конца пятидесятых - начала шестидесятых или сборная восьмидесятых, - для меня здесь вопроса нет. На какой-то пресс-конференции меня
попросили составить сборную того времени, когда я сам играл провести воображаемый матч со сборной, которую я тренирую, и, естественно, назвать результат.
Что ж, принимаю игру. Сборная моей молодости: Гайковой,' Бугаенков, Воскобойников, Поярков (Монд-золевский), Чесноков, Фасахов. Сегодняшняя сборная - стартовый состав аргентинского чемпионата мира: Савин, Шкурихин, Зайцев, Молибога, Лоор, Панченко.
Какое-то время, пока стороны прощупывали бы друг друга, игра шла бы на равных. Но затем мощь, атлетизм, скорость (о'молодости не говорю: подразумевается, что по возрасту они равны), помноженные на строгую организацию игры, сказались бы решающим образом, и сборная-82 выиграла бы матч в трех партиях, по боксерской терминологии - "за явным преимуществом".
Да, на разминке мы увидели бы, что Воскобойников и Бугаенков, вымахивая по пояс над сеткой, заколачивают метровочку-перпендикуляр не хуже, чем Савин и Панченко... Да, Фасахов произвел бы своей техникой большее впечатление, чем самые техничные нападающие сегодняшнего дня - Лоор и Молибога... Да, Мондзо-левский вытащил бы несколько мячей, за которыми Зайцев даже и не пошел бы как за безнадежными, "мертвыми"...
Но тот же Зайцев вел бы игру ничуть не менее искусно, чем Мондзолевский или Поярков... К тому же в арсенале нынешней сборной комбинаций больше, чем двадцать лет назад, и многие из них были бы откровением для соперников... А мой кумир Фасахов, как бы ни импровизировал, был бы скорее всего наглухо закрыт блоком Савина... (Руки через сетку при блоке переносить можно, а средний рост нынешней команды на десяток сантиметров выше, чем у их предшественников!) Трудно, правда, нашим блокирующим было бы разобраться с феноменальными забойщиками Бугаенковым и Воско-бойниковым... Но и с ними бы они в конце концов разобрались.
Когда играли красивее, можно спорить до скончания века. Кто играет сильнее, не вопрос. Проверить, к сожалению (а может, к счастью), это невозможно, воображаемый матч не доказательство: вообразить можно что угодно. Но мы не бросим тень на славных наших мастеров, сказав, что сыновья сильнее отцов. Не забудем, что союзник сыновей - время: те двадцать лет, что прошли, сработали на них. И отцы тоже хорошо поработали на них! Ничего обидного, все естественно, все так и должно быть...
Еще до того, как стать игроком команды мастеров и студентом пединститута, я начал свою тренерскую карьеру. Я работал - Для души и заработка - в Военно-медицинской академии, в технологическом институте и даже с группами глухонемых детей. Было мне после окончания школы тренеров восемнадцать, так что мой тренерский век не так уж и мал - более двадцати пяти лет.
Но в те годы я точно не знал, как сложится мое будущее, кем стану: тренером или преподавателем. Одно время казалось, что моя стезя - преподавать, я даже подавал документы на конкурс в Технологический институт имени Ленсовета. Но вышло иначе. В 1965 году нашу армейскую команду расформировали, и меня пригласили в ленинградский "Спартак", выступавший в первой лиге. А через два года предложили тренировать спартаковцев. Это было совершенно неожиданное для меня предложение. Во-первых, мне было всего 28, и я не собирался заканчивать играть. Во-вторых, с чего он взял, что я могу стать тренером команды, перед которой ставилась очень непростая задача - вернуться в высшую лигу? Мало ли кругом специалистов, куда более опытных и искушенных?
"Он", пригласивший меня, - это Борис Николаевич Иванов, ныне председатель Российского совета "Спартака", а тогда - руководитель Ленинградского городского совета этого общества. Чего он такое во мне высмотрел - не пойму, но что-то высмотрел, иначе бы не приглашал... Хороших тренеров, говорили о нем, он чует не за версту, а за десятки верст! И не готовых, уже сложившихся, уже всем и вся доказавших свою профпригодность - тут особого чутья не надо, а потенциально хороших, с перспективой на вырост.
Я не был тогда хорошим тренером, но, надеюсь, не обманул ожиданий Бориса Николаевича. И в молодого совсем Станислава Гельчинского, создавшего интересную женскую баскетбольную команду "Спартака", первым поверил Иванов... И Владимиру Кондрашину, знаменитому впоследствии баскетбольному тренеру, предложил принять "Спартак" все тот же Борис Николаевич Иванов... Военный моряк, он прошел хорошую комсомольскую школу, после демобилизации с флота работал в Ленинградском обкоме комсомола, занимался вопросами военно-патриотического воспитания, физкультуры и спорта.
Чиновником, "деловиком", как ныне принято выражаться, он не стал и в новой своей должности крупного спортивного администратора, хотя умеет все проблемы решать четко, оперативно, по-деловому. Но главная его особенность как организатора - окружить себя людьми способными, преданными делу, самостоятельными, увидеть в человеке то, что самому человеку в самом себе еще не очень-то ясно.
Словом, предложил мне Иванов команду "Спартак", я согласился, но при условии, что буду и сам продолжать играть. Настаивал я на этом не потому, что так уж рвался играть, не потому, что хотел какой-то славы, а по вполне прозаической причине: хороших волейболистов в "Спартаке" мало, полноценной замены мне еще не было. Так я стал играющим тренером "Спартака" (впоследствии "Автомобилиста", это та же команда, но под другим названием), занимавшего тогда четвертое место в первой группе. Через год мы вышли в высшую лигу, а еще через несколько лет стали призерами чемпионата страны: сначала - бронзовыми, потом - серебряными.
...Я возвращаюсь в Ленинград с радостью. Здесь меня всегда ждут. Здесь мой дом. Нужно иметь ангельское терпение и доброту, чтобы жить с человеком, который дома бывает проездом, который скорее гостит у себя, а не живет, как подавляющее большинство добропорядочных людей.
Не перестаю удивляться выдержке моей жены Валентины - мы уже двадцать лет живем под одной крышей. Под одной крышей... Так только говорится! "Извините, но я буду говорить образно", - предупреждает телезрителей один спортивный комментатор, собираясь огорошить их очередным сравнением. Насчет "одной крыши", увы, тоже метафора: Валя и Оля, наша дочь, проводят свои дни в нашей квартире, в Калужском переулке, а номинальный глава семьи находится чаще всего на сборах или соревнованиях далеко от Ленинграда. Даже когда туры первенства страны или международные турниры проходят в моем городе, видимся мы чаще в зале, а не дома: старший тренер должен быть там же, где и команда, - на спортивной базе или в гостинице.
Вечному скитальцу, тренеру, для душевного успокоения, для успешного выполнения всегда ответственной, всегда крайне напряженной работы надо постоянно ощущать связь с родным домом (как моряку дальнего плавания - связь с землей), надо знать, что поддерживается огонь в родном очаге, что тебя помнят, любят и ждут. Без этого ощущения, без постоянно живущего в душе чувства своей необходимости самым близким, родным людям жить трудно, почти невозможно...
В нашем доме неизменно тепло, уютно. Какова хозяйка - таков и дом! Валя, Валентина Ивановна, работает логопедом в спецшколе, с детьми, нуждающимися в сострадании больше, чем кто-либо на свете. Ее отзывчивости хватает на всех. Отзывчивости и, повторяю, терпения. Она успевает помочь и родителям. На ней лежит и воспитание дочери. А когда возвращается муж, измочаленный очередным чемпионатом, расшалившейся из-за переживаний и, увы, не вполне диетического питания язвой желудка, берется выхаживать его со всей присущей ей мягкой властностью и заботливостью.
На некоторое время отключается телефон, готовятся всевозможные каши, протертые супы, и через несколько дней блаженного домашнего покоя, созданного хлопотами жены, муж чувствует, как к нему возвращаются силы и способность воспринимать жизнь со всеми ее красками, звуками, запахами. И тогда муж и отец, свежий и бодрый, предлагает своим домочадцам: "Ребята, а не махнуть ли нам в лес, к какому-нибудь озерку, где водятся окуни?.." - "Ура! - кричит Ольга. - В лес, и немедленно, пока кто-нибудь не позвонил, не пригласил тебя куда-нибудь, как в тот раз..." - "Ну, Платонов, с тобой не соскучишься, - иронизирует Валентина. - Вчера охал, а сегодня в лес ему приспичило, на рыбалку..." Иронизирует и начинает быстро собирать нас в дорогу, пока действительно не зазвонил уже включенный ею (карантин снят) телефон.
В спорте в ходу военная терминология: о семье, о доме, о быте говорят - "наши тылы". Что ж, тылы так тылы! За свои тылы я спокоен, в своих тылах я уверен.
Молва утверждает, что я везучий человек: угадываю, например, с заменами, везет мне на жеребьевку, везет моим командам... Может быть, и везет отчасти. Совсем без везения в игре нельзя! В игре все не вычислишь, не предусмотришь. Но настоящее мое везение не в этом. Мне везет на хороших людей. Я счастлив был в своих тренерах, педагогах. Я счастлив в своих друзьях, учениках. Я счастлив в своей семье.
Жена понимает, какой у меня несладкий хлеб, понимает, что моя работа нужна не только мне, нашей семье, и старается всячески облегчить мою участь, взять на себя часть моей ноши. В шутку я говорю: "Если бы мне выпало жениться во второй раз, я бы женился... на своей жене". Я верю, что браки заключаются на небесах, но, поскольку жить приходится на земле, любящим надо запастись мудростью, умением понимать и прощать, каким наделена моя жена. Это я пытаюсь у нее перенять.
Оля очень похожа на мать - правда, не мудростью и терпением. Впрочем, это, говорят, дело наживное... Никогда я не заставлял ее заниматься волейболом, не учил играть - до этого просто руки не доходили. Мама у нас не очень спортивная, хотя, по ее словам, в школе была гимнасткой-разрядницей. А Оля, к моему удивлению, всерьез заболела волейболом.
В ее возрасте я не добивался таких успехов, как она. Сумела даже, будучи девятиклассницей, пятнадцати лет от роду, попасть в сборную девушек Ленинграда и выступить на Всесоюзной спартакиаде школьников в Литве. Стала чемпионкой Ленинграда по группе средних девочек. Не пропускает ни одного матча "Автомобилиста" и сборной в нашем городе. Знает всех игроков. Любит волейбол. Отцу это - бальзам на душу!

 

Глава 4. Должен ли быть в лесу серый волк, или размышления тренера о профессии тренера

Хорошая команда складывается вокруг хорошего тренера. Я понимаю, что никого не поразил этим откровением. Очевидная мысль. Аксиома. Но что такое хороший тренер? Задайте себе этот вопрос, попробуйте ответить на него, и вы убедитесь, что аксиома все же нуждается в доказательствах.
Математические аксиомы живут вечно, будучи доказанными однажды. Хорошему тренеру надо доказывать свою правоту постоянно, непрестанно, непрерывно. Мой земляк, великий спортивный педагог Виктор Ильич Алексеев, считал двумя главными тренерскими добродетелями терпение и знание дела, добавляя при этом: "Терпение - главнее". Терпение, замечу я, не синоним терпеливости. Терпение, в моем понимании, - категория духовная, нравственная, а терпеливость - свойство характера, психологическая черта.
Терпеливость тоже нужна тренеру - не уставать объяснять что-то непонятное ученику, спокойно выслушивать упреки некомпетентных лиц, не заводиться, когда судья "подсвистывает" противнику...
Терпение - иное. Терпение - это мужество ставить высокие цели и неуступчиво следовать по выбранному пути, способность применяться к обстоятельствам жизни, не изменяя своих идеалов и принципов, умение слышать другого человека, расположить его к себе, вызвать доверие к совместному делу и не обмануть доверия... Для этого, в общем-то, немного надо. Следует повторить известную мысль: видеть в человеке не средство, а цель. Всегда и всюду - только цель. Каких высот терпения нужно достигнуть, чтобы никогдане упускать из виду эту цель! Каким запасом любви к человеку нужно обладать!
Хороший тренер наделен и терпением и любовью. Без этого он не тренер, а надсмотрщик, погонщик, дрессировщик.
И все-таки каков он, хороший тренер? Нарисовать его портрет чрезвычайно трудно. Лобовой атакой эту крепость не взять... Попробую совершить обходной маневр и, не теряя из виду конечную цель - создать портрет хорошего, даже идеального тренера, - поразмышляю о сущности тренерской профессии, о разных типах специалистов, с которыми приходилось сталкиваться, вместе работать...
Тренеры, действующие на разных ступенях иерархической спортивной лестницы, решают разные задачи. Свое поле деятельности, свой круг проблем - у детского тренера, у педагога, занимающегося с юниорами, у человека, которому вверена судьба уже сложившихся, сформировавшихся спортсменов. Свой набор педагогических приемов у тренера заводской, колхозной команды, у наставника из школы олимпийского резерва, у руководителя национальной сборной. И ответственность, разумеется, у них разная. Ожидаемое эхо ожидаемого результата определяет величину нагрузки на нервную систему тренера.
В самом сложном положении находится тренер в-игровых видах спорта. Он сидит на скамейке, словно на электрическом стуле. Тот же волейбольный тренер, помимо волнений за каждое очко, за результат партии, матча, чемпионата, испытывает постоянное нервное напряжение, связанное со спецификой нашей дисциплины, где судьи следят за чистотой выполнения каждого технического приема. Пожалуй, даже в баскетболе судейский контроль не так безотрывен, вмешательство судей в игру не так велико, как в волейболе... О футболе ужне говорю! Правда, на футбольного тренера давит психологический пресс в лице "меценатов", болельщиков... В волейболе его давление поменьше, но тоже ощутимо.
Популярность спортивных игр гораздо выше, чем индивидуальных видов спорта. Даже "королева спорта", легкая атлетика, не может сравниться со спортивными играми по силе тяготения, какое испытывает массовый зритель, по накалу страстей, разжигаемых на трибунах игрой на зеленом газоне, синтетическом покрытии площадки, льду! Страсти вокруг поля неизбежно повышают температуру всех участников творческого действа, включая и тренера.
Иногда мне кажется, что это разные профессии - тренер в игровых, командных видах спорта и тренер в индивидуальных спортивных дисциплинах. Не имея возможности развить эту тему сколько-нибудь подробно, отмечу, что дело не только в разнице нервного напряжения: в конце концов, здесь многое зависит от психофизического склада того или иного человека, и тренер пловцов или боксеров может "гореть" еще жарче, чем его футбольный или волейбольный собрат. Разница скорее в степени близости и зависимости, установившихся между педагогом и его учеником.
В индивидуальных дисциплинах дистанция предельно сокращена, взаимозависимость очень большая, что, с одной стороны, крайне усложняет возможность, педагогического влияния на ученика, а с другой - упрощает. Здесь скорее действуют законы и принципы семейной педагогики, причем семья, что очень существенно, маленькая.
На первый план выходит не столько педагогическое искусство как таковое, а терпеливость и любовь. Личность тренера приобретает решающее, абсолютное значение. Недостатки личного свойства, которые при высокой степени самоконтроля не влияют отрицательно на его общение с командой, коллективом, часто становятся непреодолимым барьером на пути тренера к единственному своему ученику и ученика - к тренеру. Спортивный педагог в индивидуальном виде лишен возможности - столь значительно, по крайней мере, как в командном виде, - использовать воспитующую силу коллектива, его влияние на личность спортсмена.
Тренер-игровик, имеющий дело с командой, группой, коллективом, должен учитывать в первую очередь эффект группы, взаимоотношения в коллективе, центробежные и центростремительные силы, формирующие и деформирующие коллектив и человеческую индивидуальность, попавшую в поле его притяжения. Личность тренера здесь имеет не меньшее значение, но ее влияние на каждого ученика не столь всеобъемлюще.
Тренер-игровик не домашний педагог, своего рода репетитор, а режиссер-постановщик, дирижер, начальник цеха, классный руководитель. Он и организатор и педагог. Иногда больше педагог, иногда больше организатор. Сумма его умений должна быть в принципе выше, чем у коллеги из индивидуальных "цехов", педагогическими приемами он обязан пользоваться особенно гибко, знать их больше, хотя, возможно, ему трудно достичь глубины и проникновенности влияния на человека, какое дает только безотрывное общение одной души с другой. Словом, у единственного числа в педагогике - свои преимущества, у множественного - свои.
Иногда и впрямь мне кажется, что это совсем разные профессии! Возможно, что я заблуждаюсь на сей счет и разница не так уж велика. Тут есть что обсудить... Во всяком случае, то, что я скажу дальше, - плод наблюдений и размышлений над профессией не тренера вообще, а именно тренера игрового вида спорта, командного.
Разные основания положены в различные тренерские классификации, встречающиеся в зарубежной и отечественной литературе. По разным основаниям относим мы и на уровне обыденного сознания, в повседневной практике, того или иного знакомого тренера к определенному типу. Ну, например, набило уже оскомину деление тренеров на "диктаторов" и "демократов". Моя ирония относится не к существу предмета, а к самим терминам, употребляющимся по делу и без дела, уместно и неуместно.
Многие специалисты на первое место в нашей профессии ставят высокий уровень профессионализма, объясняя это тем, что прежде, чем учить кого-либо, надо знать, чему учить. Полагаю, что в первую очередь важно, как учить, а уж затем - чему учить. Можно знать очень много, но не уметь передать свои знания и навыки другому человеку Учить другого - наука и искусство, великий и очень специфический труд. Учить другого - призвание. Один к этому призван, другой - нет. Педагогическое призвание, подкрепленное высокой профессиональной подготовкой, отличает подлинного тренера, к какому бы типу его ни относили.
Необходим и ряд других качеств. О любви к людям и делу, о терпении и терпеливости я уже говорил. Не последнюю роль играет и честолюбие. Многие авторитеты ставят честолюбие - как стимул деятельности в спорте - очень высоко, ибо спорт по природе своей - соперничество, борьба, утоление жажды первенства. Спортсмен с хорошо развитым честолюбием - явление обычное. Пагубно для спортсмена только гипертрофированное честолюбие. А вот тренер-честолюбец куда более опасен...
По моим наблюдениям, у тренеров-диктаторов честолюбие преобладает над всем прочим. Основной их принцип: "Делай, как я велел". Если подопечный попробует возразить - даже не возразить, а объясниться, оправдаться: "А я думал...", - он будет отбрит бессмертной присказкой: "Индюк дум ал-дум ал и в суп попал". Или другой, тоже не стареющей: "Разговорчики в строю!"
Думать здесь положено одному: хозяину, барину, владыке, властелину, остальным - повиноваться. Честолюбие, помноженное на сильную волю, сочетающеесяс добротным профессионализмом, позволяет владыкам, командирам, диктаторам (выберите название по вкусу) добиваться подчас больших успехов. В основном в подготовке молодых спортсменов. Когда у игроков наступает зрелость, они или уходят от таких тренеров, или снижают свои результаты, засыхают под жестким облучением чужой сильной воли.
Да, игрою судьбы и неумелых селекционеров подбираются такие команды, которые нуждаются в сильной руке, в жестком обращении. Почти в каждом человеческом сообществе, почти в каждой группе попадаются трудноуправляемые индивидуумы, разгильдяи. Не страшно, когда они - исключение. Но иногда их число резко превышает норму, и тогда поднимает голову анархия...
Как прикажете приводить в чувство разболтанную команду, составленную из молодых игроков, не приученных с детства к систематическому труду, плохо воспитанных родителями, избалованных ранней славою, привыкших не отказывать себе ни в чем? Уговаривать и увещевать - бесполезно. Их надо взять за шиворот, фигурально выражаясь, и крепко встряхнуть. Жесткость в обращении с ними необходима, но не силовое давление, не "выкручивание рук", а жесткость требовательности, основанной на вере в добрые, хорошие качества человека.
Тренер-диктатор не верит в возможность перевоспитания, тренер-демократ (термин неудачен, лучше говорить - тренер-педагог), настоящий тренер, строит свою работу на вере в человека, в свое педагогическое мастерство, в коллектив, на вере в наш образ жизни, его воспитующее воздействие.
Если разделить тренеров по несколько иному принципу, по тому, какими организационными методами он создает команду, то можно выделить два довольно распространенных типа: тренер-организатор и тренер-репетитор (он же тренер-работяга).
Тренер-организатор, если ему гарантирована поддержка вышестоящих учреждений, создает хорошую команду быстрее и эффективнее, чем кто-либо другой. Он собирает игроков "с бору по сосенке" - из разных городов и клубов низших лиг. Этот путь требует немалого педагогического мастерства и профессиональной оснащенности: нельзя ведь набрать совершенно несовместимых - ни по характеру, ни по игровой манере - спортсменов и сделать из них боеспособную команду.
Тренеру-организатору, помимо чисто организационных способностей, нужны отменное чутье на талант, такт, мастерство педагога. Только тогда собранные им игроки сравнительно быстро притрутся друг к другу, объединятся на основе общего понимания игры и в то же время будут дополнять друг друга. Чаще всего найденные этим тренером игроки выступают в слабых командах, где у них мало или совсем нет шансов резко повысить свой класс. Но, собранные вместе, тренируясь у классного специалиста, они образуют в достаточно короткий срок сильную команду.
Гораздо дольше строит команду своей мечты тренер-репетитор, тренер-работяга. Ему неудобно, неловко, стыдно пользоваться плодами труда тренеров из других городов - пусть дальних, лежащих далеко от волейбольных центров, из других команд - пусть самых скромных и слабых. У него тоже есть честолюбие, но иного склада, чем у диктаторов.
Он хочет доказать всем на свете, что ему, профессионалу, по силам создать команду на ровном месте, из вчерашних детей, неоперившихся юнцов. Его главный интерес - произвести формовку мастера собственноручно, самолично. Он не верит в сказочки про гадких утят, которые в один прекрасный час становятся прекрасными лебедями. Он знает, что это вовсе не сказка: он действительно умеет превращать гадких - в прекрасных, утят - в лебедей. Тренер этого типа получает истинное наслаждение, работая с "сырым материалом". Он садовник, скульптор. Не каждому из них удается создать сильную, высококлассную команду, да и складывать ее приходится долго... Зато и команда такая - надолго. Зато и успех у нее - прочный.
К какому типу тренера отношу я себя? Чего во мне больше - диктатора или демократа? Кто я- организатор или репетитор-работяга? Я продолжу свои рассуждения о тренерской профессии, опираясь преимущественно на свой опыт, а вы уж сами решите, по какому ведомству меня числить.
...В Ленинградский Дом кино на обсуждение спортивных фильмов пригласили тренеров, спортсменов, сотрудников физкультурных институтов. "Автомобилист" приехал в Дом кино после тренировки в полном составе. Организаторы попросили меня поделиться своими соображениями об увиденном и рассказать о советской волейбольной сборной, ее игроках, их человеческих качествах. Это заинтересовало собравшихся особо: что за люди мастера, собранные в первую команду страны?
Я мог, конечно, ответить пространно. Но ведь в фильме об этом уже было рассказано подробно! Что можно еще добавить? "У нас в сборной, - сказал я тогда, - злых людей нет. Разве что я один... Но ведь должен быть в лесу серый волк?"
"Серый волк" долго потом не давал мне покоя. Эти слова толковали так и эдак, вкривь и вкось. Кто-то воспринял их совсем впрямую и утверждал, что я беспощаден и не даю продохнуть игрокам, что они боятся меня, как зайцы - волка. Кто-то решил, что насчет волка сказано для красного словца, а на самом деле я мягкотелый либерал, которому не хватает строгости и суровости в работе с командами. Недостатка в комментариях, в том числе публичных, в печати, не было. Я не собираюсь пояснять свои же слова - для этого надо чересчур серьезно относиться к собственной персоне. Как сказалось, так и сказалось... Но что-то в этом, по-моему, есть.
Все усилия тренера направлены в конечном счетена то, чтобы определенное количество игроков сделать командой. Главную сложность и противоречивость постоянно решаемой тренером задачи вижу в том, что воспитателю надо всемерно поощрять в игроке индивидуальное, личное, неповторимое, особенное и одновременно сдерживать его, не допускать перехода развившегося индивидуального в индивидуалистичное.
В сборной, куда попадают, как правило, яркие таланты, звезды, задача тренера в этом отношении предельно осложняется и обостряется. Он должен не помешать звезде светить и гореть, помочь ей усилить свой блеск, но так, чтобы это были не случайные вспышки, а сияние всего небосклона. Не пульсация отдельных источников света, а ровное мощное свечение, когда излучение одного источника усиливает излучение другого и усиливается, в свою очередь, им.
Другими словами: как, не подавляя личное "я" каждого спортсмена, а, напротив, помогая самоутвердиться неповторимой игровой индивидуальности, способствовать тому, чтобы "я" добровольно, охотно осознало себя частицей целого, общего, единого, того, что называют "мы - команда"; чтобы "я" с готовностью подчинилось требованиям и желаниям команды, чтобы в этой подчиненности, в этой соединенности с другими человек стал сильнее и выше самого себя, отдельно стоящего.
Не могу назвать каких-то особых приемов, применяемых для того, чтобы "я" поскорее осознало себя частицей "мы", для того, чтобы, развивая индивидуальность, не взрастить ненароком индивидуализм. Все работает на выполнение основной тренерской задачи, на создание коллектива - общая атмосфера, установившаяся в команде, тон, взятый тренером в общении с игроками (тон, как известно, и делает музыку), личность самого тренера.
Ты, тренер, по самому своему положению поставлен над игроками; своим поведением, тоном, стилем ты можешь либо еще больше вознестись,отдалиться от игроков, либо сблизиться с ними максимально: настолько, чтобы во время матча играющие ощущали, что их не шестеро, а семеро - их тренер, сам седьмой, бьется с ними... В повседневном общении такого слияния не происходит, да и далеко не в каждой игре оно наступает - дистанция между тренером и игроками неизбежна. Но от старшего по званию и возрасту в первую очередь зависит, сократить ее или увеличить, вознестись над или стать рядом.
Бывают тренеры, изображающие "отцов". Их игроки - "сынки", "родненькие", "ребятишки", "разбойники мои"... Кто-то не притворяется, а честно пытается стать мальчишкам вторым отцом. Я в отцы игрокам никогда не набивался: дай бог мне быть хорошим отцом своей Ольге! Да и по возрасту, не гожусь я в отцы тем же "сборникам" - что у нас за разница со старожилами команды? Десять, от силы пятнадцать лет... И в друзья не навязывался - друзьями становятся исподволь.
Взял себе за правило: ни под кого не подлаживаться, не подстраиваться, ни перед кем не заискивать, быть всегда равным самому себе, держаться естественно, не придираться по мелочам, прощать то, что можно простить, не сюсюкать, не фальшивить. Никакие педагогические ухищрения не заменят правды и справедливости в отношениях между людьми, никакие! О каком-либо нравственном воспитании можно говорить только тогда, когда воспитатель не опускается до неправды, когда владеет искусством справедливости.
Не надо думать, что это проявляется только в крупных делах, в принципиальных столкновениях, в отстаивании дорогого, насущного. Каждый шаг, каждое оброненное слово, каждый взгляд твой работает на тебя и команду или против тебя и команды. Очень многое зависит от того, советуешься ли ты с игроками во время подготовки, признаешь ли свои ошибки в управлении игрой, допускаешь ли подшучивания в свой адрес, розыгрыши, жертвой которых становишься ты сам.
Я не могу жить без шутки, острого словца, дружеской подначки - ребята это знают, да и им самим пальца в рот не клади, на язычок не попадайся. Юмор у нас __ в чести. Веселый настрой, по-моему, первый признак душевного здоровья команды. Веселые наши ребята однажды взяли и закрыли меня, предварительно сговорившись, в раздевалке спортзала в "Стайках", где мы готовились к чемпионату мира 1978 года. Розыгрыш не из первоклассных, могли бы придумать что-нибудь потоньше... Ну да ладно, дело сделано. Выпустили, наконец, меня и выжидают - врежу я им сейчас "с носка", как они изящно выражаются, сделаю вид, что ничего не произошло, или посмеюсь вместе с ними. "Ваша взяла, черти, - сказал я, - но учтите, за мной не заржавеет!" Посмеялись вместе. А чуть попозже я отыгрался. Подорвало это мой авторитет? Не думаю...
Игрок сродни артисту. Успех согревает его, аплодисменты- зажигают, похвалы - возвышают в собственных глазах. Иногда он не ждет, пока его похвалят другие, и возбужденно говорит в раздевалке, сразу после игры: "Как я его, а? Нет, скажи, классно я его сделал?" Или на тренировке, на следующий день, уже поостыв, но все же гордясь собой, возьмется растолковывать партнерам, что у него вчера не случайно перевод хорошо получился в концовке четвертой партии: он учел, что ему всегда ход кроют, а он взял и врезал по линии. Кто слушает его благосклонно, кто - снисходительно, кто посмеивается и шутливо обращается ко мне за помощью: "Вячеслав Алексеевич, найдите управу на... По пятому разу заход делает".
И пускай! Пускай погордится, похвастается, повоз-носится: игра - напиток шипучий, долго горячит кровь. Не вмешиваюсь я никогда в таких ситуациях, а при случае даже поддакну: ты, мол, орел, вот не ожидал, что так сумеешь...
Нечто похожее было с Владимиром Дороховым на чемпионате Европы-81 в Болгарии. Во второй партииочень напряженного нашего поединка с командой Польши при счете 13:13 он взял четырнадцатое очко, ударив левой рукой. Он хоть и правша, неплохо бьет и левой, но три месяца назад ему прооперировали левую руку, и он ее берег.
Потом Володя охотно рассказывал, что, когда выпрыгнул и увидел очень высокий блок, понял, что бить надо только левой, и одновременно с ударом промелькнула мысль: а ну как плечо сейчас отвалится? Ударил над самой сеткой - не полез ломиться через высоченный блок, и мяч провалился между сеткой и блоком.
Тут, понятно, особый случай. Никто рассказчика не высмеивал, только попросили его не сообщать об этом газетчикам - те растрезвонят на весь свет и, чего доброго, судейская коллегия запретит Дорохову бить левой рукой, как, согласно преданию, запрещали Михаилу Бутусову бить правой ногой, дабы не зашибить насмерть голкипера.
Тренер, не дающий игроку вознестись от счастья на седьмое небо, тренер, опускающий игрока на землю, вроде бы заботится о моральном здоровье коллектива, о том, чтобы игроки не зазнавались. Особенно усердствуют наставники, которые в прошлом сами были звездами. Они ревниво относятся к успехам своих воспитанников и совершенно не выносят сопровождающих удачи возбужденных разговоров. Они пресекают все эти "ляля", гасят радость на корню и бывают очень довольны установившимся безмолвием, принимаемым ими - по душевной близорукости и недомыслию - за послушание игроков, за полный порядок во вверенной им команде.
С детства я приучен к порядку и не терплю разболтанных, неопрятных, необязательных людей. Все это от низкой культуры, от дефицита дисциплины. Мы сейчас обратили самое пристальное внимание на дисциплину - трудовую, государственную, выкорчевываем разгильдяйство из всех щелей и пор, добиваемся того, чтобы каждый делал свое дело честно, исправно. Дисциплина включает в себя иногда и элемент принуждения; сознательная дисциплина, о которой мы все печемся, подразумевает готовность каждого выполнить свой долг перед обществом, перед другими людьми, с которыми ты от рождения связан тысячами нитей.
Дисциплинированный человек умеет заставить себя делать то, что должно, и так, как должно. Необязательных, с ветерком в голове должны заставить другие: товарищи по комсомольской организации, однокурсники, сослуживцы, партнеры по команде, непосредственные руководители. Дисциплина необходима любой организации, всякому человеческому сообществу, как воздух, как хлеб.
Но дисциплина дисциплине рознь. Муштрой многого не добьешься. На муштре, на страхе команду не создашь. Может, это и громко сказано, но таково мое тренерское кредо.
Итак, дисциплина - необходимое условие для творчества, во всяком случае, для коллективного творчества, каковым является создание команды, любящей и умеющей играть в волейбол. Мы забываем иногда о том, что это - творчество, и о том, что это творчество - коллективное. А посему - игроки (коллектив) не могут быть только объектами воспитания. Мы же частенько относимся к ним свысока, редко снисходим до советов с ними. Я имею в виду не дежурные тренерские советы, на которые игроки приглашаются, а советы тренеров с игроками, скажем, по вопросам их личной подготовки к предстоящему сезону. Опытный игрок знает себя лучше, чем самый искушенный тренер. Другое дело - молодые волейболисты. Они еще блуждают в потемках, знают себя приблизительно, не подозревают о своих истинных возможностях. Им, конечно, нужен наставник, поводырь, они нуждаются в неусыпном попечении. Опекать и направлять - не значит нянчиться и кормить усатое дитя с ложечки. Чемраньше в игроке разовьется самостоятельность, темлучше.
Мы забываем очевидную истину, тренеры и игроки делают одно общее дело, и чем инициативнее обе стороны, тем полезнее для дела. А как в человеке разовьешь инициативу и самостоятельность, если не даешь ему рта раскрыть, если приучаешь его только слушаться и повиноваться? Игрок имеет право на сомнение, как и тренер. Мне нравятся спортсмены, ничего не принимающие на веру, пытающиеся доискаться до истины, критически осмысливающие слова тренера. Я готов выслушать любого, поспорить, убедить и переубедить, прислушаться к дельным замечаниям.
Всему, однако, свое место, свой час. На тренировках дискуссии исключаются. С первой же нашей встречи в спортивном зале игроки сборной усвоили: "У нас не парламент". И когда вдруг кого-то занесет и он начнет "выступать", стоит только напомнить: "У нас не парламент", как прения прекращаются. После тренировки - милости просим...
Во время занятия далеко не всегда удается убедить игрока. Тогда я прошу его сделать так, а не иначе, особенно если у него что-то не получается. А уж если он упорствует, настаивает на своем, утверждает, что ему так удобнее, и пытается втянуть меня в теоретический диспут, повторяю старые, но не потерявшие истинности слова: "Когда хотят - делают, когда не хотят - ищут причину". Как правило, диспут на этом завершается. Если он не носил принципиального характера, больше мы его не возобновляем.
Команду, не устаю это напоминать себе и окружающим, на страхе не создашь. Нельзя, чтобы игроки чувствовали занесенный над головой хлыст. "Любовный хлыст", по определению японского тренера Хи-робуми Даймацу, создателя легендарной команды "Ни-чибо", первого в истории волейбола олимпийского чемпиона среди женщин. Но хлыст остается хлыстом, какнежно его ни назови. Хлыст (палка, меч), даже воображаемый, подразумеваемый, - инструмент подавления, угнетения. В хлысте и крике нуждаются неуверенные в себе тренеры, слабые люди. Они могут казаться со стороны дьяволами, диктаторами, но чаще всего они просто неврастеники и почти наверняка не любят учеников, побаиваются их и стремятся подавить "бунт на корабле" в самом зародыше.
Команда, которую держат в кулаке, команда, где игроки жмутся друг к другу от опасения прогневить "шефа", от боязни санкций всякого рода, может, конечно, добиться определенных успехов, может "выстрелить" однажды, но не способна на долгую славную жизнь в большом спорте.
Эта жизнь в наше время предельно усложнилась и требует от всех живущих по ее законам предельно ответственного к себе отношения. Готовность отвечать за все полной мерой, не перекладывая ее на чужие плечи, и определяет гражданскую, человеческую зрелость спортсмена. При прочих равных условиях (талант, количество и качество затраченного труда, материальное, научное обеспечение тренировочного процесса) человека долга ждут успехи более крупные, более прочные, чем его собрата, живущего чужим умом, чужой волей, передоверившего свою личную ответственность тренеру.
Страх и запугивание унижают человеческое достоинство и уже потому нетерпимы как инструмент нашей спортивной педагогики. Есть и утилитарный аспект этой проблемы. Помню, смотрел я в театре Ленсовета "Человека со стороны" по пьесе Дворецкого. Герой этого спектакля инженер Чешков говорил: "Ложь - неэкономична". Вот именно: мало того, что она безнравственна, в сфере производства она еще и неэкономична.
Скажу следом за Чешковым: "Страх - невыгоден". Конечно же, в первую голову безнравственно, аморально строить отношения между людьми на страхе. Что касается спорта, это еще и невыгодно, это снижаетбоеспособность, боеготовность команды. Слепое подчинение тренеру убивает у игрока инициативу, его мысль, разумение; способность к импровизации остается невостребованной, чувство ответственности - атрофируется, Ответственность он перекладывает на тренера, приказывающего ему во всех случаях поступать только так, а не иначе, предписывающего действовать по строгой схеме.
Что же остается игроку, если он наказывается за малейшее отступление от приказа, схемы, шаблона? Он ошибается раз за разом, но и не пытается внести коррективы. Нельзя! Он приучен ждать приказа. При первой же серьезной неудаче в стиснутой обручем страха команде начинается брожение. Стоит ей попасть в полосу неудач - игроки первыми свергнут надсмотрщика с хлыстом или разбегутся от него в разные стороны.
Тренер - специалист своего дела, волейбольный тренер - специалист волейбола. Специализация есть и у игроков: нападающий первого темпа (тот, кто атакует с коротких передач, поднимающийся в воздух первым, еще раньше, чем мяча коснется разыгрывающий), нападающий второго темпа (атакующий из-за спины первого темпа, из второго эшелона), связующий... Но как бы ни были важны вопросы специальные, проблемы спортивные, подход тренера к игроку не должен быть узкоспециальным: как к организатору комбинационной игры, как к закрывающему прием мяча, основному блокирующему, нападающему первого темпа... Не должен быть только функциональным - как к спортсмену с определенным набором умений, бойцовских качеств и тому подобное. Только тот тренер преуспеет в строительстве команды - коллектива единомышленников, кто видит в игроке не просто волейболиста, спортсмена, но прежде всего человека с его страстями, заботами, проблемами, мечтами, опасениями, неповторимую человеческую особь, индивидуальность.
Разумеется, тренер не заменит игроку всех дорогих инеобходимых людей - родных, друзей, сослуживцев: связи человека разветвлены и многосторонни. Однако в процессе совместной деятельности - очень сложной, ответственной, в определенные периоды замкнутой, обособленной от всего прочего житья-бытья - между тренером и спортсменом устанавливается исключительно тесное, психологически насыщенное, многослойное общение. Сводить все его богатство, всю его полноту к некой одной функции, искусственно сужать его кругом так называемых деловых проблем - значит для тренера рубить сук, на котором сидишь. Да и не один тренер сидит, а игроки, вся команда!
Конечно, проще и удобнее видеть в спортсменах только спортсменов, в игроках - лишь игроков и соответственно строить с ними отношения, не забивая себе голову неустроенностью одного, сомнениями другого, семейными переживаниями третьего, учебными делами четвертого... Чего уж там - хлопот меньше!
Но при таком функциональном, прагматическом подходе к игрокам невозможно взрастить корневую общность, то оплетающее, укрепляющее единение, что называем мы нравственным потенциалом команды и что в конечном счете определяет ее игровой потолок, ее чисто спортивные возможности.
Даймацу, тренер безусловно выдающийся, написал книгу о себе и своей команде, о своих педагогических воззрениях и приемах. Она называется "Следуйте за мной" и переведена на русский язык. Тренер-новатор, он внес немало нового в тактику и технику игры, особенно в защите, в методику подготовки команды. Волейболистки "Ничибо" все на свете принесли в жертву поставленной им цели: стать лучшими в мире, первыми, непременно первыми, ибо - по Даймацу - в спорте второе место в принципе мало чем отличается от последнего.
Японская пословица гласит: "Если трамбовать иней, то можно получить лед". Безжалостно, не давая ни малейших послаблений ни себе, ни девушкам-волейболисткам, трамбовал "иней" японский тренер. Б то время лучшая команда мира, женская сборная СССР, тренировалась по пять часов в день. Японки противопоставили этому семичасовые ежедневные тренировки - изнурительные, поглощающие без остатка все моральные и физические силы. На сон они оставили пять часов.
"Сначала не нравится - потом станет нормой" - вот что лежало в основе тренировок Даймацу. Он признается, что очень часто его требования казались спортсменкам невыполнимыми. Со слезами на глазах протестовали они против чрезмерных нагрузок. Но Даймацу пресекал все разговоры, настаивая на том, что это выполнимо и японки могут победить превосходящих их в физическом отношении спортсменок Советского Союза, тренируясь только таким образом.
Даймацу настаивал, что невозможно одерживать победы, если спортсменка будет бояться, осторожничать. Его команда противопоставила боязни синяков и ушибов привычку к ним. Его спортсменки выходили на площадку и сильно простуженными, и больными опасной болезнью "бери-бери", и со сломанным пальцем, и с распухшей от ушиба коленной чашечкой. "В жизни каждого человека болезнь есть пустая и часто непозволительная трата времени, - считал Даймацу. - Тем не менее люди болеют, и нередко. Правда, есть и такие, которые за всю свою жизнь даже ни разу не простудились. Вот мы и взяли этих людей за образец для себя и строго придерживались такого взгляда на болезни. Попросту говоря, мы решили не болеть, а точнее, не делать из болезни больше того, что она есть на самом деле". Врач "Ничибо" Сирохата Нобуо утверждал, что японские волейболистки привыкли к травмам, ко "всем этим помехам", как привыкают к ежедневной чашке чая. Для сохранения здоровья тренер заставлял их очень интенсивно трудиться физически, причем делать это без так нзываемого отдыха. Режим жизни "Ничибо" исключал вступление в брак и обычные развлечения, привязывал девушек к мячу. Привязанным к мячу был и сам Даймацу, окрещенный "волейбольным дьяволом". Они совершили тогда революцию в женском волейболе - японки из "Ничибо" и их "дьявол" Даймацу.
Для нас многое здесь непривычно, кое-что неприемлемо, иное объяснимо положением японской женщины: ее традиционной зависимостью от мужчины и подчиненным положением в семье, обществе, редчайшей способностью к самопожертвованию. При всей специфичности, экзотичности и неповторимости опта Даймацу мне импонирует развитая сверхтренировками готовность тренера и его учениц подчинить все достижению высшей цели, дух самопожертвования во имя победы.
Но с отдельными постулатами Даймацу, обобщающими его практический опыт, я решительно не согласен. Они касаются самой сложной и противоречивой тренерской задачи, о которой я упоминал выше: как совместить развитие индивидуальности, которое может перерасти в индивидуализм, и сплочение коллектива, для коего индивидуализм пагубен. Даймацу не видит здесь особой противоречивости, его волнует сплочение команды, но совершенно не беспокоит развитие личности, индивидуальности. "Я часто говорил спортсменкам: "Забудьте свое "я", - писал он в книге. - Если не нравится, не тяните и бросайте сразу. Если же решили играть, то убейте свое личное "я".
Во имя большой победы советские спортсмены тоже не жалеют, не щадят себя, отказывают себе во многом, работают истово, подвижнически, жертвуют своим покоем, многими житейскими радостями и удовольствиями, выступают на международной арене, защищая спортивную честь страны, с недолеченными травмами, превозмогая боль, страшную усталость, преодолевая себя. Таков уж современный спорт, по прекрасному определению Евгения Гришина, трижды проклятый и трижды прекрасный. Думаю, что мы никому не уступим в самоотверженности, в умении отдать все победе!
Достаточно вспомнить братьев Знаменских, Николая Королева, Геннадия Шаткова, Юрия Власова, Марию Исакову, Лидию Скобликову, Льва Яшина, Всеволода Боброва, Константина Реву, Георгия Мондзолевского, Виктора Санеева, Валерия Харламова, Владимира Сальникова... Они многим пожертвовали ради спорта, но разве убили свое "я", чтобы стать прославленными чемпионами, чтобы достигнуть высот мастерства?
Нет, не убивать надо свое "я", а раскрывать ярко, по возможности полно. Спорт высших достижений позволяет это сделать. И волейбол открывает перед тренером, перед игроками обширное поле деятельности в таком направлении.
Волейбол, на мой взгляд, самая коллективистская из всех придуманных человеком спортивных игр. В футболе, хоккее, баскетболе неповторимый солист может в определенный момент взять игру на себя и забить гол, забросить шайбу, забросить мяч, обойдясь практически без помощи партнеров. Конечно, это эпизод. Но в волейболе один, даже самый яркий солист, не сможет без помощи товарищей: кто-то должен принять мяч, кто-то - сделать передачу, кто-то - отвлечь перемещениями блок на себя, чтобы "одинокий охотник", как называл спортсмена Хемингуэй, мог произвести свой выстрел. В волейболе зависимость одного от других выше, чем в какой-либо другой игре. В волейболе ослабление чувства локтя, уз товарищества бьет по команде сильнее, чем где-либо!
Это, разумеется, не означает, что играющие в волейбол должны быть похожи друг на друга, как стершиеся пятаки. Команда подбирается не по принципу похожести, подобия, подгонки всех под один ранжир. Команда подбирается так, чтобы волейболисты дополняли друг друга и в игровом и в человеческом плане. Непохожесть, нестандартность игрока - волейбольная и человеческая - не пугает тренера-педагога. Он все сделает, чтобы помочь этой индивидуальности сохранить и развить ее неповторимость, в первую очередь игровую, техническую.
Я заставляю, например, на тренировках Молибогу нападать первым темпом, хотя он нападающий второго темпа и нужен сборной именно в этом своем качестве. Молибога технически оснащен превосходно, арсенал атаки у него почти на пределе. Так стоит ли в конце игровой карьеры делать из него нападающего первого темпа? Не стоит, верно. Но я продолжаю тренировать его первый темп, поскольку это развивает скоростные качества и идет на пользу его главному оружию - второму темпу.
От Савина добиваюсь разнообразия игры в атаке. Он моложе Молибоги, его технический арсенал далеко не исчерпан, он еще многому может научиться в волейболе. Напоминаю об этом Савину постоянно и далее покритиковал его публично, со страниц "Советского спорта", за однобокость, прямолинейность в атакующих действиях.
Он было обиделся на меня, приходил выяснять отношения: получается, что я чуть ли не хуже всех, никого не тронули, только меня прополоскали... В том-то и дело, что не худший, в том-то и дело, что один из лидеров команды, игрок символической сборной мира! Савин довел до совершенства свой прием, против которого все бессильны: сегодня никто не может достать блоком Савина, атакующего первым темпом. Зайцев пасует ему намного выше, чем другим "первотемповикам", и за счет феноменальной прыгучести, скорости и силы Савин расправляется с блокирующими.
Игроки от добра добра не ищут. А тренер обязан искать. Ну как появится завтра на другой стороне площадки второй Савин? Что тогда?
Он волен обижаться на меня: столько горбатиться, столько очков зарабатывать команде и услышать от тренера - да не с глазу на глаз, а на всю страну! - упреки в технической бедности... В подтексте его обидыпрочитывалось: как же так, толкуете о справедливости, а по отношению ко мне поступаете несправедливо? Что ж, могу признаться, что пошел на резкую публичную критику Александра Савина, одного из самых авторитетных игроков команды, после колебаний, сомнений, внутренней борьбы. Саша работает на тренировках честно, игре отдается полностью. Именно Савин сменил в роли комсорга сборной Владимира Кондру. Стоило ли бросать камень в его огород? Не лучше ли было бы пощадить его самолюбие?
И все-таки я решился сказать ему прилюдно то, что уже не раз говорил на тренировках. Знал, что он будет дуться на меня, но все же рассчитывал на пришедшую к нему с годами человеческую зрелость, на усилившееся в нем чувство ответственности за команду после избрания его комсоргом. Наконец, на самолюбие выдающегося игрока - неужели мне, Савину, что-то там может не покориться?
Моим психологическим расчетам очень помог... противник. Противник часто оказывается лучшим психологом и учителем! На чемпионате Европы-81 чехословацкие блокирующие крепко прихватили Савина. Наш главный бомбардир ничего не мог забить - одни обманы проходили.
Видя такое дело, Зайцев перестал пасовать Савину. Как назло не пошла игра и у другого нападающего первого темпа - Лоора. Нет первого темпа - приходится атаковать с краев сетки, с высоких передач, без маскировки. А упрощенная игра на руку волейболистам Чехословакии, с их универсальной подготовкой, почти не делающим "своих" ошибок. Пришлось нам тогдаподергаться, попотеть, чтобы переломить игру. И в других матчах противники сумели приспособиться к Савину...
Пожалуй, никогда не выглядела так бледно наша гроза, наша опора и надежда! Сейчас тренеру уже не надо, как дятлу, долбить одно и то же. Сейчас Саша сознательно работает над обогащением своего технического арсенала и немало преуспел в этом.
Напоминая тому же Савину, что он еще не эталон техники, не венец творения, я не только подвигаю его к более сознательной и целенаправленной работе над собой, но и не даю ему воспарить этаким горным орлом над всеми прочими птичками-невеличками, что не проходит бесследно для морального здоровья игрока и нравственного потенциала команды. Внимательный читатель попытается поймать меня на противоречии: мол, несколькими страницами раньше вы писали, что не надо мешать игроку радоваться своей удаче, даже возноситься от счастья на седьмое небо, а теперь признаетесь, что не даете ему этого делать. Так даете или не даете?
Отвечу. Не мешаю - скажем так - гордиться собой, ликовать в час победы, сразу после большой победы. Сам горжусь и радуюсь вместе с ними. Но если ликование грозит затянуться, если улыбки слишком долго блуждают по лицам, нахожу способ опустить ликующих с неба на землю. Но даже в часы торжества не перестаю наблюдать, кто и чем восхищается - своим ли персональным вкладом, блестящими действиями друга или задавшейся игрой всей команды...
Убивать личное "я", разумеется, не следует, но нельзя и носиться с ним как с писаной торбой. А бывает, что носятся! Случается, что индивидуально яркий, сильный игрок, чье самосознание отстает от его технического роста, начинает ощущать себя если не пупом всей земли, то команды уж точно и вести себя соответственно.
"Звездная болезнь" чаще поражает талантливых от природы игроков, чем тех, кто всего добился трудом и усердием. В такой команде, как сборная страны, где собраны звезды, таланты, лидеры своих клубов, есть и впрямь питательная почва для "звездной болезни". Но, с другой стороны, таланты как бы уравновешивают друг друга, и выделиться здесь труднее, чем в клубе. Что окажется жизнеспособнее - питательная средадля укоренения индивидуализма или тенденция к равновесию талантов, - зависит во многом от педагогического искусства тренера, от его политики. Можно, следуя известным образцам, разделять и властвовать. А можно - сплачивать и управлять. В нашей сборной все подчинено укреплению единства коллектива.
Боюсь, чтобы меня не поняли упрощенно и не представили с моих слов мужскую волейбольную сборную как образцово-показательную группу детсада или хор ветеранов сцены, с их отрепетированным согласием. "Если между всеми одиннадцатью игроками клуба, - говорил известный футбольный тренер, - царит полное согласие, значит, что-то не в порядке".
И это естественно! Сколько людей - столько характеров. А тут еще люди молодые, горячие, отмеченные природой и вкусившие славы... Полной психологической совместимости между ними просто быть не может. Всегда кто-то кому-то будет нравиться больше, а кто-то - меньше. Кто-то будет задавать тон, а кто-то подлаживаться. Кто-то весь вечер проводит у ковра, а кому-то шуточки "коверного" осточертели. Кто-то быстрее соображает, кто-то медленнее.
Можно бесконечно приводить примеры несочетаемости, несовместимости, несводимости. Полное согласие - когда никто никого не задевает, не подначивает, не заводит, когда все затихают и бродят понуро, - говорит о равнодушии, о безразличии друг к другу либо о страшной усталости - результате перетренированности и слишком долгого совместного нахождения на сборах.
Такого "полного согласия" у нас, к счастью, нет. Нормальные люди, они ссорятся, мирятся, радуются. И, конечно, беспокоятся о жене, об экзаменах в институте, о матери, которую надо проведать, о квартире, о дочке, которая должна пойти в первый класс, а папки опять не будет дома... Обыкновенная жизнь. Обыкновенные человеческие заботы.
Есть у игроков сборной, однако, тревоги, незнакомыетем, кто не отдал молодость большому спорту, не был кандидатом в национальную команду страны, кому не привелось отстаивать честь Отчизны на Олимпийских играх и мировых чемпионатах. Они волнуются, попадут ли в стартовую шестерку, залечат ли травмы, наберут ли лучшую форму, будут ли полезны команде, выиграют или нет... И сознание того, что перед ними одна цель, и знание того, что единство не благое пожелание тренеров, а необходимейшее условие победы, устанавливает в команде высшее согласие, союз людей, согласившихся подчинить все личные амбиции, самолюбия, устремления общему замыслу, общей идее, общему духу.
А дружат ли они все домами - десятое дело! Кто-то дружит, кто-то не дружит... Суть не в этом. Высшее согласие и есть единство. Мы побеждали эти годы потому, что были сильнее всех своим единством.
Нам, советским людям, советским спортсменам, не надо что-то ломать в себе, чтобы обрести единство. Зарубежные спортсмены высоко оценивают такие качества своих советских коллег, как общительность, доброжелательность, способность быстро сходиться друг с другом. Об этом, в частности, писал английский альпинист Джон Хант в книге "Жизнь - встреча". Это же отмечал в своем сотоварище по плаванию на "Тигрисе" Юрии Сен-кевиче итальянский путешественник Карло Маури во время пребывания в Советском Союзе: "На "Тигрисе" Юрий, пожалуй, был самым коммуникабельным, умел находить общий язык со всеми. Полагаю, такое свойство характера - следствие воспитания, воспитания в духе коллективизма".
Но и нам, коллективистам и по рождению и по воспитанию, единство внутри небольшого, действующего автономно, в экстремальных условиях острейшего соперничества, коллектива дается не само собой, не падает как манна небесная, а выковывается в тяжелейших, изматывающих тренировках, в борьбе с сильным противником на высшем уровне современного спорта, выковывается совместными усилиями всей команды - игроков и тренера, тренера и игроков.
Хуже нет для команды, когда в ней начинают подсчитывать персональный вклад каждого в победу! Знаю такие команды, где игрок, войдя в раздевалку, громогласно объявляет: "Я вас сегодня спас, я матч выиграл". Знаю такие сборные, руководители которых ничтоже сумняшеся приписывают победу себе: "Мой неожиданный тактический ход изменил течение поединка, противник опешил, его можно было взять голыми руками, что мои мальчики и сделали". В нашей сборной не принято кичиться своими персональными заслугами, не заведено крохоборчески высчитывать, сколько сделал я, сколько - ты, сколько - он...
Хотя "бухгалтерия" такая ведется. Каждая игра анатомируется, препарируется, калькулируется - этим занимается КНГ (комплексная научная группа) во главе с кандидатом педагогических наук, заслуженным тренером СССР Михаилом Ефимовичем Амалиным. Подробнейшая запись игры, сделанная специалистами КНГ, позволяет нам, тренерам сборной, работать не на. глазок, а точно знать коэффициент полезного действия каждого игрока - как он действовал на приеме, на блоке, сколько мячей поднял на задней линии, сколько раз атаковал первым темпом, сколько вторым, сколько пробитых им мячей было противником принято, сколько достигло цели...
Эта бухгалтерия позволяет нам вносить коррективы в учебно-тренировочный процесс, помогает составлять план очередной встречи - ведь таким же образом записывается и игра соперников! Это необходимо как подспорье в работе и в игре. А вот другая бухгалтерия, типа "я сделал много, ты сделал меньше, он - еще меньше", совершенно недопустима.
Каждый должен крепко чувствовать, что один в волейболе никогда не выигрывает; этого в принципе неможет быть. Мне не составит труда припомнить "матчи-бенефисы" Кондры, Савина, Молибоги, Селиванова, Зайцева, Шкурихина... В послужном списке каждого волейболиста сборной найдется матч, когда лично он сделал для победы больше, чем другие, взял на себя игру в решающий,'переломный момент и определил ее дальнейшее течение и исход.
Но, как говорят люди театра, короля играет окружение, свита. Общение игрока на волейбольной площадке строится на поддержке,. взаимопомощи, самопожертвовании. Сегодня ты в ударе: не играешь - песню поешь, и тебе все вторят, тебя обеспечивают. Но не забудь, удачливый, не забудь, солирующий, как работала на тебя команда, как внимательно сыграли на приеме и ' довели мяч до связующего, как точна была вторая передача, с каким энтузиазмом и правдоподобием осуществляли отвлекающий маневр твои партнеры по атаке, поднимая блок на себя. Не забудь, пожалуйста, обо всем этом после своего бенефиса, в часы заслуженной тобой гордости. Радуйся, гордись - без этого не прожить игроку, артисту спортивной сцены, но помни: ты - не одинокий охотник, ты - частица команды.
И, переживая мгновения своего наивысшего взлета, с удовольствием прокручивая видеоленту памяти, вспоминай и о том, что тебя учили тренеры и твои товарищи, что команда из-за твоего неумения хлебнула в свое время лиха и никто не попрекал тебя, неопытного и неумелого, за промахи. Помни об этом, и коррозия индивидуализма, гипертрофированного честолюбия, того самого эгоцентриз-ма-"пупизма", не разъест твою душу, не сделает ее чужой людям, непригодной для артельного дела. Не забывай: ты - частица команды. А команда - это всегда "м ы".
Тренер так уж устроен, что и на солнце должен видеть пятна, должен знать, как их вывести. Тренер обязан думать о ресурсах команды, о несовершенствах ее даже тогда - и особенно тогда, - когда его команду объявляют феноменом, называют чудом и другими схожими гипнотическими словами. Тренер редко бывает доволен. Но и самый взыскательный тренер получает право - приходит такой час - сказать себе: "Сегодня на площадке лучшим был ты. Сегодня, пожалуй, ты играл посильнее всех".
Не могу ручаться за всех тренеров, но я, грешным делом, иногда говорю себе такие слова. Конечно, если достоин... Конечно, не в присутствии игроков и не для печати... Но мне и в голову не придет, что я, тренер, своими заменами, интуицией, мастерским управлением игрой победил. Хотя случается, что тренер делает для победы больше, чем игроки. Но настоящий тренер - тот, что не над, а рядом с игроками, тот, что бьется с ними на поле, оставаясь на скамейке, - знает, что его искусство мертво без игроков, что тренер и игроки побеждают и проигрывают вместе.
Единство команды проверяется и в час радости, и в час беды. Поражение - лучший оселок для проверки уз товарищества, скрепляющих отдельные индивидуальности в коллектив. Если после поражения все расползаются по разным углам и каждый умирает в одиночку, то это еще не команда. Или уже не команда...
Тренеру нельзя подавлять игроков, но негоже и бояться их, бояться и опасаться чего бы то ни было. Неуверенность тренера дорого обходится команде. Неуверенный в себе профессионально и чисто по-человечески тренер ослабляет команду на корню. Знаменитый английский футболист Кеван Киган жаловался как-то в печати на тренера сборной Англии, набравшего в команду бескостных, бесхарактерных, послушных, поддакивающих во всем шефу "режимщиков", не блещущих, увы, чисто футбольными достоинствами. Зато от услуг нескольких строптивых звезд с остроугольными характерами тренер поспешил отказаться. Трудно судить на расстоянии, но, сдается, английский футбольный наставник не был уверен в себе, в том, что его гибкости, твердости и интеллекта хватит для обращения со спортивными звездами.
Неуверенность тренера несет в себе зародыш поражения. Ничто не распространяется в спортивном коллективе с такой пугающей быстротой, как лихорадка неуверенности, опаски, страха споткнуться, упасть, пропасть. Тренер, в глубине души не уверенный в себе, даже если внешне он источает стопроцентную победительноеть, способен разрушить возведенное его же стараниями здание победы основательнее любого противника.
Представьте себе ситуацию: пришел в команду великий тренер с грандиозными наипрогрессивнейшими идеями, а игроки в него не поверили. Пиши пропало - не будет боеспособной эта команда. Только когда его игровые идеи станут их общими идеями, только когда его убежденность в своей правоте станет их общей убежденностью, сложится команда, способная на большие дела.
Тренеру ни в коем разе не зазорно учиться у волейболистов, непосредственных творцов игры. Но в осознании всего, что связано с миром игры, в провидении путей развития спорта тренеры должны опережать спортсменов. Уверен, что игроки национальной сборной, обладатели всех титулов мирового волейбола, понимают нашу игру не хуже меня. Но они не знают, как свое, личное, понимание передать другому, они еще не пробовали учить. А я, тренер, знаю.
Это не означает, что я непогрешимый специалист, все познавший, все превзошедший. Учился и учусь у игроков, других тренеров (не только волейбольных), у специалистов спорта, социальных психологов, социологов, у хороших писателей. Мне, как и всякому работающему и увлеченному своей работой человеку, ведомы сомнения, опасения, колебания. Я не скрываю их от игроков, я искренен и откровенен с ними. Верю, что вместе мы все превозможем. Я верю в наш спорт, в наш волейбол, в таланты и волю волейболистов и, уж простите, в свое умение обратить эту веру в победный результат.
Не помню, у кого прочитал: "Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами". Поэт имел в виду своих собратьев по поэтическому цеху. Не знаю, как обстоит дело в литературе, а в спорте бездарности пробиться трудно. Определенных рубежей не очень одаренный спортсмен с воловьим упрямством и воловьей работоспособностью может достичь. Но, скажем, в сборную такой волейбольной державы, как наша, бездарному не пробиться.
Пропуск в сборную - талант (способность к труду, к сверхусилиям, по-моему, первая составная спортивного таланта). А таланты - штучная продукция: каждый - на особинку, у каждого - свой нрав, у иного - норов. Талантам в спорте надо помогать вот в чем: избавляться от гипертрофированного честолюбия, самолюбования, неуживчивости и некритичности. Одному старшему тренеру, будь он семи пядей во лбу, даже вместе со вторым тренером (в иных сборных их бывало и поболее), это не под силу. Наставник, искушенный в социальной психологии, использует здесь "эффект группы", то есть самоочищающую способность коллектива, который обращает новичка в свою веру, сбивает с него спесь, отторгает его при полной несовместимости.
У нас в сборной сложилось ядро команды, закалившееся в совместных испытаниях, прошедшее рука об руку долгий путь. У нас боеспособная комсомольская организация, чья главная забота - сплочение коллектива, повышение его "самоочищающей способности". Были у нас и конфликты, очень, правда, редкие, с игроками, забывшими о своей ответственности перед командой, возомнившими себя незаменимыми. Вместе с тренерами их протрезвляли товарищи по сборной, комсомольцы, молодые коммунисты. Вместе с тренерами боролись они однажды за двух наших "заблудших" солистов и сумели поставить их на путь истинный, не потерять для команды.
Не было в сборной ни одного случая, когда она окончательно и бесповоротно расставалась бы с кем-то. Этоговорит и о моральной крепости коллектива, и о тщательности его комплектования. Перед тем как пригласить в сборную новобранца, я прошу клубного тренера дать его детальную характеристику как человека - что он за игрок, мне уже более или менее ясно: насмотрелся и присмотрелся, иначе бы не приглашал.
В клубе у меня случилось однажды: мы ничего не могли поделать с очень ценным для "Автомобилиста" мастером, кандидатом в сборную. Он грешил и каялся, снова срывался и опять обещал взяться за ум. Потом ему уже и каяться надоело: вел себя дерзко, вызывающе, ни с чем и ни с кем не считался. В нем поражала органическая необязательность, на него нельзя было ни в чем положиться - сорвется, подведет, да еще поглядит беспорочным своим взглядом...
Как поступить? Ведь его долго учили волейболу, на него государство, спортобщество, город затратили немалые средства, его мастеровитость стоила попорченной крови и сожженных нервных клеток тренерам, тактика клуба строилась и в расчете на его присутствие... Тут семьдесят семь раз примеришь, прежде чем решишься отрезать. Да и тяжело это - резать по живому!
Я находился в затруднительном положении, я примеривался так и эдак, когда он пришел ко мне и сказал: "Меня воспитывать бесполезно. Я уже взрослый человек - принимайте, какой есть. Меня не переделаешь". Что ж, по крайней мере откровенно. И на том спасибо.
Посоветовался я с командой и порешили так: поскольку мы тебя долго учили, поскольку тратили на тебя силы и средства, ты будешь отрабатывать свой должок. Мы оставим тебя в клубе, но отношение к тебе будет формально-деловым. Тренироваться и играть ты обязан - клуб создает тебе для этого необходимые условия, а все остальное нас не интересует. Ты просил оставить тебя в покое, не воспитывать? Изволь, никаких контактов вне площадки у нас не будет, эмоции, как любит приговаривать наш капитан Зайцев, на нуле.
Это была крайняя мера, тоже по-своему воспитательная: надежда на то, что не сможет человек долго протянуть один против всех. Работать так, признаюсь, тренеру очень тяжело. Я смотрел на него как на машину, и он, чувствовалось, видел во мне нечто неодушевленное. Долго ли мы выдержали бы, трудно сказать, но он снова сорвался, и терпению нашему пришел конец.
В "Автомобилисте" его теперь нет. Казалось бы, какое мне до него дело? Он и виноват - у нас в конце концов не собес, не интернат для подростков с отклоняющимся поведением, он не зеленый юнец с ломкой психикой, а взрослый мужчина, глава семейства, обязанный отвечать за свои деяния. Все так, но, положа руку на сердце, я, тренер, не могу не виноватить и себя. Как ни крути, а это чистый брак в моей работе. Значит, что-то недоучел, в чем-то просчитался, не нашел к человеку подхода, запоздал, возможно, с сильно действующими средствами или, наоборот, поторопился.
Врачи называют такие боли фантомными: ампутирована рука, а болит. Тот, кто долго везет тренерский воз, знает и фантомные боли, может быть, самые досаждающие. Остальное можно еще как-то поправить, а отрезанное не приклеишь, не вернешь...
Может ли потеряться талантливый игрок? Только что поведанная история вроде бы недвусмысленно отвечает: увы, может. Эта история, правда, исключение, а не правило. Но у каждого на памяти не одно такое "исключение". Иного, хватавшего с неба звезды, сгубила слава, другого, могущего выдумать порох, свела с круга водка, третий, даровитая башка, оказался мельче своего дара, убоялся рискнуть своим положением, пригретым местечком. И в спорте таланты не всегда реализуют себя. И в волейболе, конечно же, может потеряться талантливый игрок.У каждого бывают подъемы и спады. Тренер обязан помочь спортсмену выйти из кризиса, может быть, переключить его на другое амплуа, поставить перед ним новые задачи, встряхнуть его...
Спортивный педагог, которому доверены талантливые, самые одаренные в стране волейболисты, не имеет права работать с ними шаблонно. Недопустим шаблон в методике проведения занятий, в наборе упражнений. Тренер должен удивлять спортсменов разнообразием, придумывать постоянно что-то новенькое, что еще не приелось. Это касается и упражнений с мячом, и атлетической подготовки, и тактических построений. А в наибольшей мере это относится к психологическим аспектам взаимоотношений игроков друг с другом и с тренером. Современный спорт насквозь пропитан психологией, и почти все, о чем я рассказываю в этой главе, так или иначе касается психологии.
В некоторых сборных нашей страны есть свои штатные психологи. У нас нет. Охотно поработал бы в тесном контакте с хорошим спортивным психологом: с уважением отношусь к этой науке, многое из ее рекомендаций беру на вооружение, наслышан о толковых и искусных ученых, работающих с шахматистами, футболистами, боксерами, пловцами. По-доброму вспоминаю сотрудничество психологов Ленинградского научно-исследовательского института физической культуры с "Автомобилистом". Оно позволило нам чуть по-новому взглянуть на своих подопечных, использовать в управлении командой некоторые научные рекомендации. Но серьезных, заслуживающих внимания предложений от психологов я как старший тренер сборной не получал. Так что приходится обходиться собственными силами... Впрочем, если даже сборная обретет своего психолога и он будет не за страх, а за совесть заниматься психотерапевтической работой, все равно главным психологом команды останется старший тренер.
Он никому не может передоверить всю полноту ответственности за сборную и, следовательно, ни на кого не может переложить обязанности знать и чувствовать настроения в команде, влиять на них, учитывать, как, скажем, личностные качества того или иного волейболиста повлияют на предполагаемое изменение его игрового амплуа. Как встретят старожилы заносчивого новичка Б.?.. С кем его поселить в одной комнате на тренировочной базе - с ветераном С, чтобы тот привел его в чувство, или с молодым и более покладистым П.?.. Пока старший тренер остается старшим тренером, он не вправе спихивать "психологию" ни на врача, ни на кого другого. Взаимоотношения людей - его прерогатива, его постоянный интерес, его головная и сердечная боль.
Спортивная команда, подобно производственной бригаде, экипажу корабля, семье, - "малая группа". Есть такой термин .в социальной психологии. Общение в малой группе имеет свои особенности, оно интенсивно изучается советскими учеными, в частности, психологами Ленинградского университета. Спортивные педагоги найдут немало полезного для себя в их трудах. Нельзя высокомерно относиться к этим "теоретическим мудрствованиям", что свойственно нередко тренерам-практикам, от которых ждут быстрой отдачи, немедленного результата. И все же занятому по горло ежедневными хлопотами, сиюминутными заботами тренеру можно и нужно находить время заглядывать в исследования по психологии: всегда что-то пригодится в работе с командой, позволит управлять ею не вслепую, не на ощупь.
"Эффект группы" - это и удесятерение сил каждого ее члена, захваченного энтузиазмом увлекающей всех совместной деятельности (наматывай, тренер, на ус!, и невольное подчас подчинение личности общему мнению, даже заведомо неправильному, приспособление к остальным (об этом говорят данные многочисленных экспериментов - помни их, тренер, и развивая индивидуальность, и сдерживая индивидуализм игрока). Психологией, психологической подготовкой игроков в широком смысле, тренер сборной занимается постоянно и непрерывно. Но существует и собственно психологическая подготовка, именуемая еще моральной, волевой закалкой, воспитанием бойцовских качеств. Некоторые специалисты полагают, что самое подходящее место для этого - национальная сборная, что в ней игрок превращается из мальчика в мужа, рыцаря без страха и упрека, истинного ратника спортивного ристалища.
Полагаю, что это заблуждение. Позволю себе не согласиться с тренером чемпионов мира по футболу семьдесят восьмого года - сборной Аргентины Сезарем Ме-нотти, считающим, что тренер национальной сборной три четверти своего времени и усилий должен посвящать повышению моральной закалки и технического мастерства спортсменов, а одну четверть - обучению тактики.
Трудно подсчитать, сколько времени занимает у нас работа над тем или иным компонентом, - все это неразрывно связано, переплетено, и вычленить что-то одно сложно. В процессе чисто волейбольной тренировки я часто даю, например, "волевые" упражнения, совершенно бесполезные для волейбола, но очень тяжелые, неприятные. Игроки, мысленно проклиная меня, усердно их делают, укрепляя способность к преодолению, волю.
Не в подсчетах дело, но, по моим наблюдениям, бойцом на девяносто процентов игрок становится в своем клубе. Клубе, а не сборной. Заниматься этим в сборной чаще всего невозможно. Она решает слишком ответственные задачи, чтобы нянчиться с игроками с ослабленной волевой "мускулатурой", с дерганой психикой, лихорадочно трясущимися в минуты напряжения, при равном счете в районе 12-13-14. Если таковые волейболисты, предположим, все-таки приглашены в сборную (не бойцы, но физические данные - отменные, амплуа - редкое, словом, нужны), то где и когда, спрашивается, делать из них бойцов? На тренировках такимне станешь - одной воли мало: разве не встречались вам волевые "мандражисты"?
Я, тренер, стараюсь поставить перед этими волейболистами задачи повышенной трудности, создаю им по возможности тяжелые условия. Но искусственные трудности не заменяют натуральных, как товарищеские игры, где я только и имею право экспериментировать, никогда не заменят официальных, с их настоящей борьбой, предельным напряжением. В товарищеских матчах, даже на уровне сборных, бойцами не становятся. Собственно психологическая подготовка игрока, воспитание его бойцовских качеств лежит на тренерах клубных команд и происходит преимущественно в поединках внутреннего чемпионата.
Отбирая игрока в сборную, я проверяю, боец ли он, в матчах чемпионата страны. Только в экстремальных условиях, когда есть что терять, волейболист получает настоящую моральную закалку, психологическую помехоустойчивость. Разумеется, на чемпионате мира и потерять и приобрести можно много больше, чем на первенстве страны. Разумеется, эмоциональная температура олимпийского турнира на порядок выше, чем внутреннего чемпионата. Обжиг в горниле мирового чемпионата, Олимпийских игр делает игрока по-настоящему жаропрочным, огнеустойчивым.. Но определенную жароустойчивость он должен уже иметь, иначе в том горниле он сгорит, испепелится.
Этим я хочу сказать, что и в сборной продолжается воспитание бойца, доводка его до высших кондиций - если, конечно, есть что доводить. Тренер клуба готовит кандидата в сборную, а игроком сборной он становится уже в главной команде страны. Из бойца, выпестованного в клубе, в сборной можно взрастить бойца международного класса. Но игрока, чьи бойцовские качества плохо развиты в клубе, не сумеют, не успеют сделать бойцом и в сборной.
Что касается вообще подготовки сборной, она долж- на строиться на тех же принципах, что и в клуое. Свои нюансы, естественно, есть, но и сборная должна работать с точки зрения методики и организации подготовки по законам клуба. Наша волейбольная сборная, во всяком случае, последовательно придерживается этих принципов.
Здесь не должно быть шараханий из стороны в сторону, как бывало у нас в футболе. То сборной СССР приходилось играть чуть ли не "с листа", после несерьезных краткосрочных сборов... То ее отделяли от клубов непроницаемой стеной, и она готовилась долгие месяцы в блестящей изоляции, не приводившей, увы, к блестящим результатам...
Национальная сборная - вершина пирамиды данного вида спорта. Главная команда страны есть главная команда. И она должна иметь время на подготовку, на все необходимое для полноценной творческой работы.
Мужская волейбольная сборная Советского Союза имеет и время и возможности, чтобы готовиться как единая команда. Волейбольный сезон у нас завершается в апреле заключительным туром чемпионата страны. Кандидаты сборной, отыграв за свои клубы, отправляются в отпуск, после чего приходят в сборную.
Позади - игры первенства страны, отнявшие много сил, и отдых, частично восстановивший силы, но зато приведший к потере формы, растренированности. И работа в сборной начинается со втягивания игроков в тренировочный режим, с атлетических занятий, кроссов. Мы занимаемся подготовкой физической, специальной, подтягиваем волейболиста технически, образовываем тактически, подводим постепенно к пику формы, который должен прийтись на главные соревнования предстоящего сезона.
До сих пор можно услышать, что в команде такого ранга, как сборная страны, не надо заниматься работой над техникой, поскольку сборная должна получать из клубов высокотехничных мастеров. Должна-то должна, но ведь получает далеко не всегда! Технические изъяны есть почти у всех, так что же - нарочито не видеть их, маскировать неумелость игрока тактическими ухищрениями: скажем, закрывать сильного нападающего на приеме, прятать его от подач противника? Тренеры в клубах это практикуют. Только на тренировках увидели мы, что один наш способный бомбардир, приглашенный в сборную, не умеет принимать мяч: в родном клубе его тщательно прятали, прикрывали. Вот и занимаемся мы параллельно со всеми остальными делами техникой...
Да разве только те, кто бедноват по части техники, нуждаются в обогащении своего арсенала? Разве Дорохов, Селиванов, Молибога, наиболее универсальные игроки, не должны неустанно совершенствовать свою технику? Разве Зайцев, король второй передачи, может позволить себе не шлифовать эту передачу?
И физические качества - силу, скорость, выносливость - можно в сборной развивать, улучшать, а не только поддерживать на достигнутом уровне. И морально-волевые бойцовские качества тоже укрепляются в сборной, хотя львиную долю усилий - настаиваю на этом - здесь должен брать на себя клуб.
А вообще-то в нашей профессии нельзя быть категоричным, настаивать на своем вопреки доводам жизни, быстротекущей, изменчивой, со своими рифами и мелями. Тренер команды, как капитан корабля, если будет доверять только дедовским лоциям, догматично придерживаться только выбранного однажды курса, не обращая внимания на фарватер, на изменившиеся глубины, рано или поздно посадит свое судно на мель или разобьет о прибрежные скалы.
Категоричность, догматичность обычно отличают тренера-диктатора. Если уж он уверен, что чисто волейбольных тренировок вполне хватает для поддержания игроков в приличном физическом состоянии, то будет изну- пять их волейболом до посинения, считая специальные занятия по атлетизму блажью и .пустой тратой времени. А не лучше ли пораскинуть умом, поразмыслить, с каким контингентом игроков его затея, возможно, и проходит, а с каким - вредна?
Опытные мастера, возрастные, подошедшие к своему физическому пределу, чьи атлетические свойства уже не улучшишь, конечно, могут поддерживать себя только волейбольными тренировками, только игровыми упражнениями. А если тренер начнет применять эту свою концепцию к молодым волейболистам, чьи физические кондиции оставляют желать лучшего, кому позарез надо поднакачаться, окрепнуть, стать сильнее, прыгучее, выносливее? Одного мяча тут недостаточно. Штанга, силовые тренажеры, спринт, прыжки в высоту, кроссы, плавание, акробатика... Если молодой игрок не получит их вовремя, в разумных дозах, то не сделает скачка в волейбольном мастерстве, не состоится как мастер.
Сборная страны - сложное хозяйство. На нее работает множество людей, затрачиваются немалые средства. Ее успехи по праву разделяют с игроками и тренерами сборной наставники клубных команд, подготовившие волейболистов, педагоги детских спортивных школ, интернатов, открывшие талант, врачи, ведущие постоянное наблюдение за спортсменами, научные сотрудники, закрепленные за сборной, работники спортивных баз, заботящиеся о комфортных условиях для тренировок, спортивные руководители, контролирующие нашу работу, помогающие нам во всем.
О комплексной научной группе я уже рассказывал. Непосредственно со сборной работают еще врач и массажист. Все эти годы свои обязанности честно и добросовестно выполняли опытные специалисты своего дела - доктор Анатолий Алексеевич Моторин и массажист Морозов, тоже Анатолий Алексеевич. А самым близким для старшего тренера человеком, его непосредственным по- мощником является второй тренер. В течение шести сезонов в этой роли находился Владимир Леонидович Паткин.
В прошлом отличный волейболист, он был капитаном ЦСКА, выступал за сборную страны, работал в отделе волейбола Спорткомитета СССР (сейчас он назначен старшим тренером женской сборной страны). Его игровой и организаторский опыт сослужил нам добрую службу. Паткин отлично обеспечивал "тылы" команды, толково и четко вел ее хозяйство, поддерживал постоянные связи со всеми организациями, на которые "выходит" сборная. Мы с ним разные по характеру, темпераменту люди, но работали в согласии, жили дружно, как и подобает двум тренерам-единомышленникам, которые несут ответственность за одно общее дело.
Помощники старшего тренера сборной или клуба играют важную роль в становлении команды, в налаживании ее жизни. Излишне говорить, что в главном они должны быть единомышленниками. Но это не значит, что они дудят в одну дуду и поют с одного голоса - голоса старшего тренера. Уверенный в себе старший тренер не боится окружить себя людьми независимыми, мыслящими, непохожими по характеру ни друг на друга, ни на него. Лучшие помощники умеют быть оппонентами старшему, дельными, строгими критиками его идей и концепций. Оппонируя, они преследуют цели благие, руководствуясь интересами команды, а не подсиживают шефа, норовя спихнуть его и занять "святое место".
И в то же время они должны быть готовы в любую минуту (болезнь, отлучки, какие-то непредвиденные обстоятельства) занять это место и вести корабль по намеченному курсу. Слабые, несамостоятельные помощники - гири на ногах у старшего тренера. Если он ждет от них реальной помощи, то обязан доверять им и не вмешиваться без нужды в их дела. Это укрепляет авторитет помощников в глазах игроков. Кстати, некоторые волейболисты по складу своего характера' более откровенны со вторым тренером: ему они исповедуются, а старшему тренеру опасаются в чем-то признаться. Тут-то, конечно, был бы незаменим психолог, психотерапевт... Но поскольку волейбольные команды еще не имеют в штате таких "духовников", многие игроки тянутся ко второму тренеру, надеясь втайне, что его посредничество поможет лучше, чем их прямой выход на сосредоточившего всю власть в команде старшего тренера.
То, что второй тренер должен быть педагогом по призванию и образованию, очевидно. Но педагогическими навыками должны владеть и люди, не занимающиеся непосредственно тренировочным процессом: администратор, врач, массажист.
Надо помнить; что тренеры каждый день просвечиваются рентгеном внимательных глаз своих учеников. Ничего от них не скроешь - никакую слабину, никакой грех! Но самое непростительное, если двое что-то не поделивших меж собой тренеров начинают сколачивать группки, партии из игроков, намереваясь с их помощью взять верх в команде.
Терпение - воистину первая тренерская добродетель. Терпение, помноженное на понимание, дает умение прощать. Прощать заблуждения. Прощать промахи. Прощать ошибки своих учеников. Это очень важное качество спортивного педагога! Если он не наделен им вовсе, впору говорить о его профнепригодности.
Часто вижу, как некоторые мои коллеги с пеной у рта кричат на своих игроков на тренировке, хуже того - во время матча вместо того, чтобы спокойно, внятно и лаконично подсказать выход из затруднительного положения. Крик педагога - признак слабости, хотя иногда тренер специально повышает голос на спортсмена: иных надо осаживать или заводить только резкостью, крутыми словами, повелительной интонацией. Игрок чувствует, когда оскорбляют его человеческое достоинство, и не прощает этого тренеру. А подстегивающие команды, металл в голосе, запальчивость тона, простит, ибо знает, что тренер, как и он, находится во время матча под током, ибо чувствует, что его не обижают, не оскорбляют, не унижают, а дразнят, злят, заводят.
Не всякое лыко надо ставить в строку, не каждую ошибку замечать. Как "не заметил", например, я нелепейшую, казусную оплошность Молибоги в финальном матче Московской олимпиады.
...Победив в двух первых сетах команду Болгарии, мы проиграли третий и вели в четвертом 13 : 7. Два очка отделяли нас от золотых олимпийских медалей, всего два очка, но взять их оказалось непросто. Болгарские волейболисты, поняв, что терять нечего, заиграли просто здорово. Мы не приняли подачу - 13:8. Следует еще одна подача, и... что такое? Олег Молибога ловит мяч, как заправский вратарь, бросается ко второму судье и быстро-быстро объясняет ему, что у соперника нарушена расстановка, что предыдущую подачу выполнял другой игрок.
Трагикомичность ситуации состояла в том, что второй судья ни слова не понимал по-русски, к тому же следить за правильностью расстановки обязан не он, а секретарь встречи, кстати, представлявший судейскую коллегию нашей страны. Судьи засчитали очко команде Болгарии, а Молибоге ребята сказали пару ласковых слов.
Естественно, и следующий мяч мы проигрываем - 13 : 10. Болгары ожили, забегали, сияют, а в стане наших воинов маленькая паника. Беру тайм-аут, подхожу к игрокам. Молчу. Они тоже молчат, только Молибога, понуро опустив голову, выдавливает из себя: "Честное слово, я больше такого никогда не сделаю". У меня непонимающее лицо: "О чем ты, Олег?" Молибога аж вскинулся: "Как это о чем? Об этом чертовом мяче!" Поднимаю руку, прошу тишины: "Нашел чем голову заби- вать... Забудь о нем, меня он не волнует. Слушай внимательно: сейчас вы с Зайцевым сыграете..." И говорю, какую комбинацию раскрутить, если прием будет приличный.
Успокоил Молибогу, успокоил остальных. А стоило мне наброситься на виновника, обругать его, маленькая паника превратилась бы в болыпую_ и матч сложился бы для нас драматичнее. Потом ребята рассказывали мне, что они даже заулыбались, увидев "непонимающее" лицо тренера. По их словам, мое недоумение было совершенно естественным, и они чуть не поверили, будто их старший тренер не помнит того, что произошло на площадке минуту назад...
В ходе матча стараюсь игроков не дергать, не указывать им на технические ошибки. Разве что подскажу, почему они происходят. За тактические просчеты спрашиваю строго и уж совсем непримирим к ленивой, вялой игре, к тому, кто не готов помочь товарищу, расшибающемуся в лепешку.
Большинство волейболистов и сами замечают свои промахи, но в пылу сражения не знают, как их исправить. Совет "со стороны" для них бесценен, если его делает человек с ясной и холодной головой, умеющий и себя и команду держать в руках, а не ругатель-самодур, бросающийся на своих воспитанников с белыми от бешенства глазами.
Тренер, конечно, должен беречь свой авторитет и укреплять его в глазах игроков. Авторитет тренера - его рабочий инструмент, одно из средств воздействия на команду. Авторитетному тренеру больше веры; авторитет работает на тренера, принося ему моральные дивиденды. Правда, авторитет и непогрешимость иные наставники уравнивают в правах, считают синонимами. Для них невозможно, принципиально невозможно, признать перед игроками свою ошибку, некомпетентность в чем-то, непродуманность какого-то решения, излишнюю горячность. Они лелеют свой авторитет как малое неразумное дитя и поступают тоже - весьма неразумно.
Я исхожу из того, что тренер - как минер: его ошибку исправить некому. Хотя, пожалуй, аналогия с минером не очень точная. Тренер все же может в отличие от минера сам исправить свою ошибку. Только сам...
Не угадали с заменой - не упорствуйте, возьмите ход назад: это не шахматы, здесь можно. Не упрямьтесь, не принципиальничайте попусту и тогда, когда обнаружите, что дали маху с установкой на игру, с определением состава, а в экстренном порядке исправляйте свою ошибку. Игроки вам помочь в этом бессильны: они надеются на вас, и степень этой надежды в дальнейшем будет зависеть от сегодняшнего поступка, от того, что для вас дороже - команда или личная амбиция, репутация непогрешимого специалиста.
Старайтесь, конечно, не допускать таких ошибок, но коли уж сделали их, не усугубляйте положение своим упрямством, признавайте и исправляйте. Не исправленная тренером его же собственная ошибка - первая трещина в отношениях между ним и командой. Постепенно игроки перестают полагаться на мастерство и интуицию своего руководителя, разуверяются в нем. Одна трещина, другая - неизбежен раскол, команда обрекает себя на поражения...
И не забывайте никогда, что волейбол - это игра. Летящие со скамейки тренерские понукания типа "Поработали!" - просто бесполезны, более того - вредны. Исповедую другой принцип: "Работать следует на тренировках, в игре надо играть".
Слишком много развелось у нас - не только в волейболе, но и в футболе, баскетболе, хоккее, гандболе - команд, делающих на поле, на площадке тяжелую, непосильную работу. Избыток школярского старания, две-. три вызубренные комбинации, мокрые футболки или свитера, синяки и шишки... Здесь не щадят себя, вкалывают до седьмого пота! "Ломовики", "бегуны", "пахари" частенько добывают очки и занимают вполне приличные места, но, по моему разумению, они занимаются сизифовым трудом - безрадостным, неосмысленным. А игра должна быть пронизана счастьем, пропитана вдохновением.
Чувство громадной ответственности за результат, подспудно живущее в душе каждого игрока национальной сборной, тренер может и должен сделать катализатором вдохновения, союзником победы. Но делать это надо тонко, психологически изощренно. Постоянно твердя спортсменам перед матчем о возложенной на них почетной и ответственной миссии, об их долге, о том, что вся страна на них смотрит и ждет их победы, заставляя их во время поединка работать, работать, работать, мы сковываем, запугиваем игроков, лишаем их простора, размаха, не даем пробудиться их фантазии, предприимчивости. Призывая своих подопечных играть, а не работать на площадке, я жду от них импровизации, жду изобретательного, дерзкого, умного волейбола.
Тренеры, в лексиконе которых слово "игра" давно заменено словом "работа", прямолинейно, доктринерски понимают знаменитое суворовское правило: "Тяжело в учении, легко в бою". Они считают, что именно в учении, на тренировках, только и единственно напряженным подготовительным трудом добывается победа. А бой, спортивный бой, на их взгляд, стихия, неуправляемый процесс, результат которого предопределен исключительно проделанной загодя работой, количеством и качеством вложенного труда.
Кто же спорит: работа, труд - фундамент любой спортивной победы. Фундамент, но не все здание! Особенно это касается спортивных игр, где так много зависит от эмоций, психологии, множества непредсказуемых обстоятельств. Тренер, выполнивший работы "нулевого цикла" и посчитавший свою миссию завершенной, попросту уклоняется от выполнения прямых обязанностей по управлению игрой. Разумеется, все тренеры - люди дисциплинированные, и не найдется ни один, кто бы и впрямь уклонился от ведения матча. Нет, все сидят на скамейке, берут перерывы, дают указания волейболистам, производят замены... Но не все делают это искусно. Не все верят в то, что их вмешательство может кардинальным образом сказаться на ходе и результате игры.
Да, очень многое зависит от ученья, от качества учебно-тренировочного процесса. Да, исключительно важен подбор игроков. Да, в чем-то игра - стихия и загадка. И все же, что бы там ни говорили о стихийности самой игры, именно тренер в состоянии воздействовать на ход событий, происходящих на площадке.
Распространено мнение, что тренер не может, не имеет права быть "игроком на скамейке", что управлять течением поединка он должен со своего НП (наблюдательного пункта), находясь как бы над схваткой, чтобы не потерять способность трезво мыслить.
А я полагаю, что тренер должен играть вместе с командой! Разумеется, не в буквальном смысле, а психологически, перевоплощаясь в играющего на площадке волейболиста. Это дает тренеру возможность чувствовать игру изнутри, понимать и ощущать каждого из шестерых.
Решая уравнение с шестью известными, самыми талантливыми, самыми сильными игроками отечественного волейбола (решением этого уравнения, соединением отдельных величин в одно целое - команду, по сути, и занят ежедневно, ежечасно тренер сборной), получаешь неожиданный ответ. Он равен количественно - семи.
Семеро на площадке - вот мой идеал команды, составленной из шести известных. Седьмой игрок - тренер. Наиболее хладнокровный, не теряющий голову при самых резких температурных перепадах сражения, полагающийся на искусство своих партнеров-учеников и на свою интуицию.
Тренер, живущий одной жизнью со своими игрока- ми не покидающий их в разгар боя, никогда не будет жаловаться на своих воспитанников после матча: "Я же им все растолковал, разжевал... Я их учил, предупреждал... А они, будто назло мне, все делали неправильно, не выполнили мою установку!" Не приемлю таких объяснений. Что же получается? Не пошла игра у команды (допустим, противник раскусил вас и не позволил действовать в избранном ключе), и остается сдаться на милость победителю... Ну, не делают сегодня твои ребята обговоренных накануне комбинаций, страхуют неудачно, не подают сложные подачи - разладилось что-то, не выходит, не получается, не могут... Так что ж, смириться, утешая себя тем, что против судьбы не попрешь, что сегодня - не наш день, что фортуна отвернулась от нас?
Седьмой игрок, как капитан, покидает тонущий корабль последним. Нельзя допустить, чтобы команда почувствовала: тренер ее выбросил белый флаг. Он бьется до конца. И, не выходя на площадку, он может и обязан своим вмешательством переломить течение поединка. Тренер, управляющий командой во время игры, должен быть готов отражать сильные психологические ходы противника и наносить их первым.
Показательным в этом плане был матч VI Спартакиады народов СССР между сборными Украины и Ленинграда. Очень важной для нас оказалась встреча с сильной украинской командой. Победа открывала ленинградцам путь к серебряным медалям Всесоюзной спартакиады.
...После трех партий мы вели - 2:1. Тяжелейшая борьба, никто не хотел уступать, бились отчаянно... В четвертой партии, чувствую, наши "подсели", ошибаются в простых ситуациях, заводятся, ругаются друг с другом. Устали донельзя и не верят уже в выигрыш. Что предпринять, на что решиться? Обычные средства - перерыв, какие-то подсказки, коррективы, замена одного-двух игроков - не могли изменить ситуа- цию. Нужно было решиться на нечто более кардинальное. И вот при счете 2:7 я беру тайм-аут и говорю основному составу:
— Ребята, сейчас я начну вас потихоньку менять и выставлю второй состав. Украинский тренер не сможет этого сделать - их второй состав не готов. А вы отдохнете, сохраните силы на пятую партию...
Перед тем как взять минутный перерыв, подозвал к себе запасных и сказал им:
— Мальчишки (в запасе были очень молодые волейболисты, действительно мальчишки), вы сейчас должны выйти на площадку и продержаться минут двадцать. Если продержитесь, мы победи. Разрешаю вам делать все - бить, обманывать," рисковать как угодно. Одно категорически запрещаю - бояться. От того, продержитесь ли вы эти двадцать минут, зависит не только исход поединка, но и ваша волейбольная судьба.
Запасные не подвели, потерзали соперников, хотя уступили им. Но я и не ждал от них выигрыша: у них была другая задача. Зато в пятом сете пришедший в себя основной состав склонил чашу весов на нашу сторону.
Следует ли из сказанного, что только тот тренер хорош, кто неизменно находится в центре событий, на авансцене действия? Или тренер - как спортивный судья: ведь хороший судья на поле незаметен, а плохой - заливается соловьем, одного его видно и слышно?
Все зависит от того, как складывается матч. Иногда самое лучшее для тренера - не вмешиваться в игру. Напомню финал последнего чемпионата мира, встречу с бразильцами, сыгранную нашими на одном дыхании. Нечто подобное произошло и на первенстве Европы-81 в матче с командой Румынии, когда ребята выполнили просьбы тренера на триста процентов! Я старался быть как можно более незаметным, чтобы не поломать игру, - делал очень мало замен, только задохнувшегося менял, только на задней линии...
Но чаще всего тренеру не удается во время матча остаться незаметным. Не о форме проявления эмоций идет речь: одни переживают бурно, подбегают к столику секретаря, подскакивают на скамейке как ужаленные, другие - молчаливы и загадочны. Но и "дергунчи-ки", и "сфинксы" вынуждены принимать решения по ходу действия, осложняющие жизнь противнику или - случается - своей команде. Это зависит не от человеческого темперамента, а от квалификации, интуиции тренера и, конечно, от наличия у него резервов...
Линию своих взаимоотношений с игроками в каждом матче я строю сознательно. Если уж распекаю во время тайм-аута команду, то вовсе не оттого, что сильно огорчен и не могу совладать с эмоциями. Так, на европейском чемпионате 1981 года в первом же матче с Францией, в первом же перерыве первой партии, видя благодушие и несобранность своих корифеев, я отчехвостил их, ни на секунду не теряя контроля над собой. Они поначалу оторопели, потом разозлились на меня, потом на себя, потом завелись и взялись за дело по-настоящему. Этого я и добивался.
А во встрече с Чехословакией на том же турнире "партитура" наших взаимоотношений была иной. Настроились они здорово, старались изо всех сил, но игра, хоть плачь, не шла. Они подходили ко мне в перерывах и смотрели затравленно, ждали разноса, как накануне. Но я их успокаивал, я их умолял:
— Потерпите немножко. Все скоро станет на свои места. С ними всегда трудно, они почти не делают ошибок, они аккуратнее, но вы же сильнее!
В начале встречи я обычно слежу не за своими, а за противником. Если вижу, что он "пристроился" к нам, нашел противоядие против наших комбинаций, то тасую состав или объясняю ребятам в первом же перерыве, как другая сторона страхует, обращаю внимание свя- зующего и нападающих, что блок не прыгает с первым темпом, и прошу учесть это...
В иной игре удается воздействовать на волейболиста куда эффективнее, чем в тренировочном процессе. "Юра, - говорю в перерыве молодому мастеру, - они закрыли тебе блоком первую зону, но я же не могу тебе сказать "бей по ходу", ты ведь этого не умеешь..." Похожий разговор с другим: "После вчерашнего они ищут тебя на приеме... Ты ж постарайся, посади их в лужу... Нашли кого ловить!"
Большие мастера чувствительны к таким уколам. Теперь уже на тренировках не надо напоминать оДному, что ему нужно подзаняться техникой нападения, а другому - приемом.
Самое сложное и тонкое дело в управлении игрой - замены. Удачной заменой (заменами) тренер может выиграть матч, неудачной - проиграть.
Замены делают все команды. Волейбольный матч длится порой более трех часов, и игроки нуждаются в кратковременном отдыхе, в передышке... Основного бомбардира, напрыгавшегося у сетки за двоих, как правило, меняет защитник. Это происходит, когда бомбардир отправляется на подачу. Отработает защитник на задней линии, в первой, шестой и пятой зонах - подаст сложную для приема подачу, вытащит в бросках пару-другую тяжелых мячей, подстрахует блокирующих, и тренер производит обратную замену. К сетке, на четвертый номер, возвращается нападающий. А бывает и так: при нашей подаче вместо сравнительно невысокого связующего выходит высокорослый нападающий. Цель краткосрочной замены одна - усилить блок. Выполнил "большой" свою функцию и сразу же покидает площадку, уступая место "связке".
Плановые, заранее расписанные замены делают все тренеры. Любой специалист, даже болельщик со стажем, может предсказать, кто кого и даже когда будет менять в той или иной команде. Но тренер, чувствующий игру изнутри, тренер - седьмой игрок - предугадывает каким-то особым чутьем, что противник начинает подламываться или, наоборот, вот-вот "ощетинится", и делает замены, которые не только сторонним наблюдателям, но и шестерым его соучастникам кажутся нелогичными, невероятными, неожиданными.
Замены, даже самые "странные", надо готовить заранее. Не все здесь вычисляешь холодным рассудком, во многом полагаешься на интуицию. Иногда уже по разминке догадываешься, у кого сегодня пойдет игра, а на кого особо рассчитывать не приходится. Начинается матч, запасные берут мячи, отходят в сторонку, смотрят за игрой, переминаются с йоги на ногу, в перерывах пе-репасовываются, переживают за своих... Глянешь на них и уже чувствуешь, кто рвется на площадку, а кто прячется, кто натурально стремится в бой, а кто лишь показывает всем своим видом, что готов выйти в любой момент...
Выбираю тех, кому и впрямь не терпится сразиться, подзываю к себе, говорю:
— Разомнись как следует, сейчас выйдешь вместо... Твоя основная задача - не допустить ошибки. Если ничего не выиграешь и не проиграешь - уже молодец, так как дашь передохнуть основному игроку. За три минуты ты должен выложиться, как он - за целый матч...
Другого, выходящего в тяжелую минуту, настраиваю как на подвиг:
— Только ты можешь спасти нас сейчас. Кроме тебя - некому!
Разумеется, даю каждому и конкретное игровое задание, но - главное - стараюсь вдохнуть в него веру. Веру в то, что именно он, оснащенный новой игровой идеей, переломит сейчас поединок и поможет нашей команде победить.
Да, того, кто выходит на замену, зажигаю верой. А того, кого меняю, подбадриваю:
— Алик, ты хорошо играл, но они с тобой разобрались. Может, к Дорохову не пристроятся...
Разумеется, не глажу по головке того, кто поленился и не достал мяч, кто спижонил, допустил небрежность. Иногда и слов не трачу: достаточно встать со скамейки, как проштрафившийся спешит замениться, избегая встретиться со мной взглядом.
Иные замены преследуют не столько тактические, сколько педагогические цели. Ну, к примеру, даешь определенное задание разводящему, а он его упрямо не выполняет. И тогда вынужден посадить его на скамейку, чтобы он все осознал, пришел в чувство и делал то, что сказал тренер. Не потому, что тренер сказал, а потому, что этот план ведет к победе.
В Ташкенте во встрече чемпионата страны с подмосковным "Динамо" я усадил Зайцева на скамейку на третью и четвертую партии (первые две "Автомобилист" из-за своего капитана, не делавшего нужных передач, проиграл). Его дублер Юрий Кузнецов повел игру так, как должен был вести Зайцев. Скоро главный связующий буркнул: "Я все понял". - "Раз понял - иди готовься: в пятой партии выйдешь".
Нечто подобное произошло и в Риме, в финальном матче чемпионата мира со сборной хозяев поля. Вторую партию мы явно проигрывали итальянцам из-за того, что лидеры команды - Зайцев и Савин - не выполняли тренерскую установку. Я подозвал к себе двух запасных: Кривова и Лащенова.
— Видите, что делают Зайцев и Савин? Так вот, вы будете делать все наоборот, как мы уславливались на установке.
Лащенов сменил Савина, а Кривов, дублер Зайцева по сборной, начал все передачи давать первым темпом. Только первым! Итальянцы не успевали их блокировать, и мы начали постепенно набирать очки.
Зайцева и Савина посадили рядом: - Видите, что вы должны были делать? Почему же не делали?
— Да что-то не получается у нас... Не чувствуем сегодня друг друга...
Ну, что ж, в минуты предельного напряжения и на опытнейших мастеров находит, бывает, затмение...
Едва они пришли в себя, запросились на площадку: "Мы все осознали". Смотрю, глаза у них веселые, дерзкие, и следа растерянности не осталось. Но я придержал их: "Понаблюдайте-ка внимательнее за блокирующими противника...." Понаблюдали, поняли окончательно и бесповоротно, что тренерская установка учитывала особенности игры итальянцев на блоке, отдохнули и, выйдя снова на площадку, довели матч до победы.
Далеко не каждый игрок может встать со скамейки и заиграть в полную силу. Это редкое качество - попасть на площадку в разгар боя, особенно когда твоя команда проигрывает, и сразу же включиться в борьбу, как, скажем, сумел Селиванов в финале чемпионата Европы-77 при счете 6 : 13 в третьей партии поединка с поляками...
Даже в стыковых, самых важных поединках, делая замены, стараюсь думать не только о судьбе данного матча, но и о судьбе игрока. Одного меняю сразу, после двух-трех ошибок, пока он не наломал дров. Знаю, как он раним, впечатлителен, болезненно самолюбив. Если своевременно не посадить его на скамейку, допустить публичную компрометацию, он получит серьезную душевную травму и надолго выйдет из строя. Другому даю завалиться по макушку, испить чашу позора полной мерой. Будьте уверены, уж он-то не сломается, не раскиснет! На следующий день вчерашний неудачник будет рвать и метать, прыгнет выше головы, лишь бы все - и тренер в том числе - поверили, что на него по-прежнему можно положиться, что вчерашняя осечка случайна...
Соблюдение этих и многих других правил управления игрой, проведения замен позволяет тренеру существенно помогать своей команде во время матча. И тем эффективнее будет его помощь, чем лучше научены игроки думать не только за себя, но и за всю команду, осмыслять не только свой, личный, но и общий маневр.
А обучать этой науке нужно прежде всего на установках на игру. Никакой штатный психолог команды не сумеет сделать это так, как квалифицированный тренер. О, это может быть целый раздел в книге об искусстве тренера - установка на игру: приемы, способы, ухищрения... Специальное, чисто волейбольное, сплетается здесь с психологией, с внушением, с воздействием на психику игрока, на самочувствие команды. Психолог, не знающий волейбола до донышка, вдоль и поперек, не сумеет дать конкретную, четкую, плодотворную установку. Тренер, чурающийся науки психологии, лишенный дара психолога-практика, преподаст даже правильные в волейбольном отношении распоряжения так, что их никому не захочется выполнять...
Тренер любого типа в любой спортивной игре проводит перед матчем установку. Непосредственно в раздевалке, в гостинице, у себя в номере (перед этим должен быть просмотр игры сегодняшнего соперника на видеомагнитофоне), в кинозале спортбазы. Я получал установки, будучи игроком, сам давал их, бывал на них у своих коллег.
В них много общего: анализируется игра противника, его сильные и слабые стороны, указывается, как, какими способами нейтрализовать силу, использовать слабости. Опытный эрудированный тренер всегда имеет про запас несколько вариантов нейтрализации силы и использования слабостей, готовит специально для данного противника тактическую ловушку или ловушки.
Важно не только, что ты советуешь, но и к а к ты это делаешь. Интонация голоса, тональность, облик тренера - все влияет на команду. Нельзя быть всегда спокойным, уравновешенным, победительным - так рекомендуют иные наставления. Все зависит от конкретной ситуации, от соперника, всей истории вашего противостояния, сопутствующих обстоятельств (публика, необычное время игры, ее престижность, важность, освещение, высота зала, покрытие площадки, надо ли выходить на матч, что называется, с корабля на бал или у ребят было время выспаться после долгого перелета, адаптироваться к смене часовых поясов).
Перед встречей с соперником, заведомо более слабым, чем ваша команда, самое сложное - вытравить из сознания спортсменов мысль, что сегодня можно выиграть "малой кровью". На установке перед таким матчем делаю упор на анализе ошибок своих игроков, допущенных в поединке накануне, стараюсь вывести волейболистов из уравновешенного состояния, разозлить. Не щажу их самолюбия, гордости, выгляжу недовольным, беспокойным - больше, чем беспокоюсь на самом деле.
Перед поединком с сильным соперником думаю о том, чтобы разбором его игры не запугать своих, чтобы вызвать в них душевный подъем, напоминаю об удачных матчах.
Обязательно вспоминаю национальное своеобразие соперников - быстро разгорающийся темперамент одних ("учтите, они сразу полезут на вас, и, если их не схватить блоком, потом уже не остановишь"), методичность, неуступчивость других, умение заманивать в свои сети ("тем, кто успел забыть, напоминаю, что сегодняшние ваши визави ошибаться не умеют, что обманчиво - легкое начало партий с ними убаюкивает и расхолаживает, а посему..."), цыганско-гусарский задор третьих, однако не выдерживающих стойкого сопротивления.
Противника не принижаю - ни в коем случае этого нельзя делать, но даю понять, что одолеть его нам по зубам, для чего надо не просто постараться, а призвать в союзники вдохновение. И не устаю напоминать: думайте, изобретайте... Выигрывать можно силой, но куда приятнее побеждать головой! В дни таких ответственных матчей на установки прихожу как на торжественный прием, при полном параде - собранный, подтянутый, в прекрасном настроении. Мало продумать систему блокирования и страховки на решающий матч. Мало обговорить новые комбинации в нападении. Надо вдохнуть в игроков уверенность, зарядить их радостью и надеждой.
Помимо, так сказать, общекомандной подготовки к матчу, создания психологического настроя игроков на будущую встречу, тренер проводит и самоподготовку. Она начинается с анализа прошедшего матча. В течение многих лет я разбираю его по таким позициям: как был выполнен план игры; на чем мы выиграли или из-за чего проиграли; кто из наших игроков сыграл хорошо или плохо и почему; какие идеи пришли в голову в связи с этим матчем и можно ли их использовать уже завтра или надо подождать.
В отдельное досье заношу данные о тренере противника, его манере вести игру и держаться во время матча: в какие моменты берет тайм-ауты, делает замены; как пытался повлиять на ход поединка, менял ли расстановку игроков или проводил свой план последовательно и неуступчиво, не обращая внимания на изменение игровых ситуаций... Кредо тренера, его манеру руководить игрой изучаешь непосредственно в процессе матча. Характер тренера, его человеческое своеобразие- загодя, до встречи на площадке: на тренировке, в кулуарах Дворца спорта, в пресс-баре, при случайном столкновении на прогулке, на пресс-конференции...
Тренеры начинают "свою игру" задолго до того, как их команду вызовет на площадку судья. Они сбивают друг друга с толку интервью, в которых жалуются, что их сильнейший бомбардир потянул спину, а основной разыгрывающий слег с обострившимся радикулитом... Они показывают один другому, что ожидаемый всеми с нетерпением поединок их нимало не волнует... Они преувеличенно радуются, завидев друг друга... Они ищут встречу с завтрашним противником, крепко жмут ему руку, ловят взгляд, пытаясь понять, бравирует ли он своей храбростью или в самом деле перестал их бояться... Они подсовывают через знакомых газетчиков дезинформацию своему коллеге - вдруг клюнет и подставит свою сборную под удар?..
Они играют друг с другом и проводя тренировки в дни крупного международного турнира. То устраивают их при заполненных трибунах, рассчитывая на пристальное внимание лишь одного зрителя - тренера главного конкурента, и очень правдоподобно отрабатывают какой-нибудь "возврат", каковой в поединке с этим главным конкурентом вообще не собираются применять. То вдруг просят всех (и тренера-конкурента тоже) покинуть зал, заставляя думать, что будут сейчас опробовать "тайное оружие", а на самом деле проводят вполсилы обычную разминку.
Я не чураюсь этих тренерских "игр" - не имею права уклоняться от них: коли уж избрал такую профессию, коли имею дело с соперниками на уровне национальных сборных, обязан знать все ухищрения, увертки, способы маскировки истинных намерений. Важно только "не заиграться", чтобы доигровое тактическое лавирование не вошло в плоть и кровь, не стало натурой. Тактика - тактикой, а принципы - принципами.
Мне хотелось бы жить и работать так, чтобы обо мне когда-нибудь могли сказать мои игроки, как сказали о Викторе Ильиче Алексееве его ученицы. Одна назвала главным в своем учителе принципиальность: "У него есть принципы". А вторая поправила ее: "Принципы могут быть разные. Скорее - идеалы".
Когда мне присвоили звание заслуженного тренера СССР, я с гордостью вспомнил, что удостоверение заслуженного тренера нашей страны за номером 1 было выписано на имя ленинградца Виктора Ильича Алексеева. Когда меня утвердили председателем главного тренер- ского совета Ленинграда, я понял, какое доверие мне оказано: продолжать дело, начатое великим спортивным педагогом современности, участвовать в коллективном тренерском поиске и разработке новых путей развития физической культуры и спорта, новых форм и методов воспитания в спорте и через спорт.
Наш тренерский совет должен координировать деятельность наставников, помогать находить общий язык тренерам разных спортивных дисциплин, работающим на разных этажах современного спортивного небоскреба. Сейчас многие из них варятся в собственном соку, понаслышке знают, что происходит в сопредельных областях (волейболисты - кое-что о баскетболистах, баскетболисты - краем уха - о гандболистах), и совсем не в курсе, чем дышат представители других спортивных подразделений... А ведь многие методические разработки - скажем, легкоатлетов - весьма полезны для игроков, а практикуемая одним известным футбольным тренером тренировка под специально подобранную музыку может заинтересовать, предположим, пловцов...
Однажды я всю ночь проговорил с тренером нашей замечательной бегуньи Татьяны Казанкиной Николаем Егоровичем Малышевым о развитии общей выносливости. Полезнейший для меня был разговор! Возвращались мы в "Стреле" из столицы, где нас обоих наградили в Кремле орденами за успешное выступление наших учеников на Московской олимпиаде. Легкая атлетика - давняя моя любовь. В ней всегда находишь что-то ценное для волейбола...
Обогащает меня и непосредственное общение с такими думающими тренерами легкоатлетов, как ученик Алексеева Ванадий Розенфельд, как москвич Игорь Тер-Ованесян. Не все их рекомендации я использую в чистом виде, но косвенно, опосредованно они здорово помогают. И конечно, не проходят бесследно для меня встречи, беседы с замечательным ленинградским тренером, под чьим руководством сборная СССР выиграла баскетбольный олимпийский турнир, моим одноклубником по "Спартаку" Владимиром Кондрашиным, с другим баскетбольным наставником - Станиславом Гель-чинским. Некоторые мои комбинации пришли от баскетбольных заслонов.
Пользуюсь каждой возможностью, дабы побывать на занятиях у детских тренеров. Даже в своем клубе люблю посидеть иногда на скамейке, не упуская ничего из виду, но и не вмешиваясь в тренировку, которую проводят помощники. Учусь у всех. Не стыжусь в этом признаться. Учиться никогда не стыдно и никогда не поздно!
Возвращаясь к своему назначению на почетную должность председателя тренерского совета Ленинграда, должен сказать, что все мы - и горспорткомитет, и спортобщества, и ученые, и тренеры - еще мало делаем для консолидации богатых тренерских сил Ленинграда, для постоянного неформального, творческого общения всех спортивных педагогов. (Аналогичное положение, по моим наблюдениям, и в других крупных спортивных центрах страны.)
Выход из положения вижу в создании в Ленинграде (в Москве, Киеве, Риге, Одессе, Минске, Тбилиси) клуба тренеров. Пока спортивные педагоги не будут иметь своего пристанища - с содержательной программой, с возможностью встречаться друг с другом и со множеством других интересных людей в неофициальной обстановке, до тех пор все наши мечты о тесных контактах, о творческом взаимообмене и взаимопомощи останутся благими пожеланиями. Можно, правда,- надеяться на "Стрелу", но надо ведь так подгадать Платонову, чтобы попасть в один вагон и в одно купе с Малышевым...
Опасения, высказываемые иными моими коллегами (я не первый год ношусь с идеей клуба тренеров в Ленинграде), что тренеры - сплошь хитрованы и своими тайнами ни за что не поделятся, лишены оснований. Может быть, и есть такие куркули, индивидуалисты, но на высоком тренерском уровне их очень мало: считан- ные единицы. У истинного тренера, педагога, хватает и мыслей и желания ими поделиться. В обмен на встречные, не без того...
Чем-то поразившие меня идеи заношу в свой тренерский "поминальник". Это моя рабочая тетрадь. В нее я заглядываю и перед установкой на игру, и обдумывая какую-то работу, и просто для отдохновения, желая снрятаться от ежедневного круговерченья, успокоиться душой и, так сказать, воспарить.
Последняя выписка -* из опубликованной в "Правде" беседы с прославленным хлеборобом, мудрецом Терентием Семеновичем Мальцевым: "Воспитание - сложный процесс, не дудочка, под которую пляшет воспитуе-мый, а многоголосый хор". Не дудочка, а хор... Как это близко ходу размышлений тренера о воспитании личности спортсмена в коллективе и через коллектив, о бережном отношении к индивидуальности, сильной не только своей неповторимостью, но и связью с хором, артелью, товариществом!
Так каков же он, идеальный тренер? Это и психолог, и педагог, и администратор, и хозяйственник, и дипломат. Разнообразен набор умений и человеческих качеств, которыми необходимо владеть тренеру. Но важнее всего - любовь к человеку и талант. Сколько дано определений таланту... Не счесть! А мне ближе других чеховские слова: "Талант - это смелость, свободная голова, широкий размах".


 

Глава 5. Игроки

Лет десять назад мне казалось, что яркие индивидуальности повывелись в нашем волейболе, что все нынешние мастера - на одно лицо. Я думал порой, что, если надеть на волейболистов ведущих клубов маски хоккейных вратарей, зрители растеряются, не узнают никого - все большие, одинаковые, удручающе похожие...
И сейчас много стандартных игроков в командах высшей лиги. Волейбол стал игрой гигантов, от этого никуда не денешься. Поле поиска талантов поневоле сузилось - раньше отбор был более естественным: наличие игровой натуры, игровой души, а не количество сантиметров определяло судьбу человека в сфере выбранной им доли. Само собой, физические качества (прыгучесть, ловкость, сила, скорость) и тогда были в цене. В сплаве с особым складом характера и настроем души они составляли основу волейбольного таланта.
Сейчас отбирают для волейбола не столько игроков по натуре, сколько высоких, длинных, в меру координированных мальчишек, желательно резких и прыгучих. Чаще всего сами они не бредят волейболом, нередко вообще равнодушны к спорту. Но детские тренеры убеждают их и родителей, что природные данные - хороши, что нельзя закапывать талант в землю, а надо развивать его в специализированной школе, в спортин-тернате, откуда открывается прямая дорога в команды мастеров, а оттуда - в молодежную, потом - ив первую сборную...
Игровые натуры, не отобранные селекционерами волейбольных, баскетбольных, гандбольных талантов, находят себе пристанище в футболе и хоккее, куда пока дорога людям среднего роста не закрыта, откочевывают в другие - неигровые - спортивные дисциплины или вообще теряются для спорта. Во всяком случае, для большого волейбола, где теперь играют, преимущественно люди, чей рост приближается к 200 сантиметрам, а в отдельных случаях и превышает этот рубеж.
Большому (понимай - высокому, высокорослому) человеку непросто стать большим игроком в волейболе, предъявляющем повышенные требования к координации движений, ловкости. Больших (высоченных) людей, наконец, даже в век акселерации, значительно меньше, чем людей нормальных параметров - вот почему приходится говорить о сужении поля поиска талантов для волейбола.
Усугубляет положение и подготовка будущего игрока на всей цепочке волейбольного "конвейера". Слишком ранняя игровая специализация, порой к тому же чрезмерно узкая, обедняет возможности игрока, делает его игру стандартной. Безликой делает игру и упрощенно, прямолинейно понятая теория строгого подчинения индивидуальных возможностей игрока интересам команды: когда, добиваясь во что бы то ни стало универсализации, получают специалистов широкого профиля, умеющих делать все более-менее сносно, но на среднем уровне, не свыше того...
Впрочем, стандартных игроков с добротными (для каждого времени свои стандарты добротности), атлетическими статями во все времена было больше, чем неповторимых индивидуальностей, ярких звезд, корифеев.
Бытующее мнение о том, что возрастание атлетизма в спортивных играх выдвинуло на первый план не технического виртуоза, умницу и провидца, а силовика, подавляющего соперника физической мощью, несмотря на свою кажущуюся очевидность, не подтверждается на высшем уровне. На спортивном Олимпе по-прежнему верховодят виртуозы, умницы, провидцы - разумеется, в духе новейших веяний: могучие, сильные, рослые. Опасения того, что редкие таланты потеряются среди хорошо образованных, атлетически развитых посредственностей, опасения, время от времени охватывающие и нас, профессионалов спорта, и зрителей, оказываются не вполне правомерными.
Да, повышение скорости, возрастание роли атлетического начала в игре (любой - не только в волейболе), универсализация игроков, выравнивание общего уровня играющих - все это усложняет задачу выделиться, делает саму постановку такой задачи сомнительным предприятием, изменяет взгляд на звезду, на ее роль и место в команде, на то, кого можно теперь считать личностью в спорте, корифеем...
Времена, когда команда обслуживала звезду, играла на нее, безвозвратно ушли в прошлое. Теперь звезда работает на команду - и чем лучше она это делает, чем больше отдает себя общему строю, общему ладу, чем полнее растворяется в служении всем, в "обслуживании" всех, тем выше ее ставят, тем больше ее ценят, тем она современнее. Это не игра словами, это важнейшее качество нынешней спортивной игры, где подлинного (то бишь стабильного) успеха добиваются только коллективы выдающихся индивидуальностей, только универсальные специалисты, умеющие и жаждущие вести коллективную игру. Это верно не только по отношению к волейболу. Но к волейболу, быть может, относится прежде всего.
Сделав такой зачин к главе, в которой собираюсь познакомить вас с игроками сборной СССР, я должен был бы начать с характеристики современного волейболиста по всем параметрам - высокого, мощного, резкого, универсального, умеющего делать все или почти все в волейболе на высоком уровне, преданного игре, команде, самоотверженного, несгибаемого бойца и т. д. и т. п. Есть у нас такие, символизирующие теперешний волейбол, "эмблемные" игроки. Как, скажем, эмблемой послевоенного волейбола был 184-сантиметровый Константин Реза, выпрыгивавший по грудь над сеткой и разящий противника знаменитым своим боковым ударом - "крюком"... Есть, есть у нас "символы", эмблемы, но свой рассказ о людях сборной второй половины семидесятых- начала восьмидесятых годов я хочу повести нес них, а с Владимира Кондры.
— Володя, - говорил я иногда Кондре, - ты опоздал родиться. Пятнадцать-двадцать лет назад тебе не было бы равных, ты был бы королем волейбола...
185 сантиметров, до которых дорос Кондра, сделали бы его существование вполне безбедным в эпоху Саввина и Ревы, но чрезвычайно осложнили его жизнь во времена Савина и Шкурихина. Чтобы отстаивать свое место в сборной, быть на первых ролях в своем клубе, блистать долгие годы в игре высоких и сверхвысоких, Кондре, с его скромным ростом, приходилось затрачивать физических усилий и нервной энергии много больше, чем его более атлетичным и более молодым собратьям.
В 71-м году, когда Кондра попал в сборную страны, он был одним из самых юных - ему недавно исполнилось 20. В 77-м, когда мы сошлись с Володей в команде, он считался одним из самых опытных мастеров сборной: за его плечами были уже две Олимпиады, чемпионаты Европы и мира. Молодые подпирали, молодые напирали - у каждого из них имелось перед Кондрой весомое преимущество: они были на 5-7 лет моложе, на 10-15 сантиметров выше.
Обострение конкуренции между опытными мастерами и молодыми игроками, борьбу за место в составе в принципе надо приветствовать. Это не дает развиться в людях погубному для нравственного здоровья команды чувству личной незаменимости, это раскрывает в волейболистах внутренние ресурсы, понуждает их рабо- тать на тренировкх с полной выкладкой, с полной отдачей.
Но нельзя не видеть здесь известного противоречия: с одной стороны, мы всеми средствами развиваем в игроках чувство коллективизма ("мы - команда"), с другой __ поощряя соперничество, конкуренцию междуспортсменами за место в составе, поддерживаем установку на личный успех, на некоторое противопоставление своего "я" другому, другим "я"...
Шестикратная олимпийская чемпионка по конькам Лидия Скобликова в кандидатской диссертации об идейно-нравственном воспитании советских спортсменов, защищенной в 1982 году в Академии общественных наук при ЦК КПСС, назвала противоречие подобного рода главным противоречием в воспитании спортсмена и обосновала точку зрения, согласно которой это противоречие снимается в процессе воспитания благодаря личности тренера. Скобликова опросила множество спортсменов и тренеров и получила от большинства сходный ответ.
Признавая важную, зачастую определяющую роль тренера в воспитании спортсмена, я, тренер команды, склонен полагать, что всякое противоречие между личным интересом и коллективными потребностями одним тренером, только его усилиями не может быть снято, преодолено, разрешено. "Мы - команда" вбирает в себя эти конкурирующие "я", чтобы обратить энергию их взаимного соперничества на пользу команде, чтобы по возможности сгладить неизбежные - на почве конкукренции - трения, разногласия, неприязнь, чтобы не дать центробежным силам расшатать, поколебать единение, единство.
Одному тренеру сделать это решительно невозмож| но - он, даже если находится не "над", а рядом с игроками, все равно держит определенную дистанцию и не может полностью отождествить себя ни с одним из своих воспитанников. Тренер не всегда в состоянии понять мотивы их поступков, не имеет права преступить через определенные границы, установившиеся между ним и игроками, вторгаться непрошено в суверенный мир личности ученика.
Педагог силен не только тем, что он может сделать с учеником, но и тем, чего не может, чего никогда себе не позволит. Кстати, это невторжение, деликатное невмешательство влияет подчас на ученика сильнее, чем направленные меры самого разумного и взвешенного воздействия. И вот там, где тренер не может, не в состоянии, не имеет права вмешиваться в жизнь команды (а вмешательство все же необходимо для благополучия команды и отдельного игрока, группы игроков), это может и обязан сделать сам коллектив и прежде всего уполномоченный им на такое вмешательство моральный лидер команды. Таким человеком в сборной Советского Союза был Владимир Кондра, наш бессменный комсорг.
Кондра отнюдь не эталон общительности, этакий лихой затейник, балагур и пересмешник. Душой компании его не назовешь... (Душа команды - другое дело!) На привале между "боями" он не собирает вокруг себя честную компанию и не заливает про то про се, не отвлекает бойцов от невеселых дум, не развлекает. Володя скорее сторонится этих бивачных посиделок, часто гуляет один в лесу, ловит рыбу один на зорьке: он склонен к уединению, одиночество его не угнетает. Зато в час битвы преображается.
Не знаю волейболиста самозабвеннее, самоотверженнее Кондры. Его называли "мотором" команды. Он, как никто, умел завести других, раздуть пламя игры. Он тратился щедрее всех - и на тренировках и в игре. Другие ребята признавались, что рядом с ним тренироваться не в полную силу просто стыдно, играть без восторга в душе просто невозможно: он и мертвого оживит, этот неугомонный, вездесущий, бесстрашный Кондрат. Его звали в команде Кондратом, о нем говорили - кто с удивлением, кто с восхищением: если Кондрат пошел за мячом, его ничто не остановит - ни столик секретаря, ни металлическая стойка, ни ряды кресел зрителей. Для него не существовало неберущихся, "мертвых" мячей, он охотнее и лучше всех действовал на задней линии - игра в защите в поле требует наибольшей самоотверженности, а ее не у всех, даже в сборной, достает...
Молчаливый, хмуроватый, сосредоточенный на чем-то своем вне игры, Кондра не стихал, не затихал на площадке. Его высокое, будоражащее, ликующее "О-о-о!" звучало во Дворцах спорта как боевой клич.В секунды пауз, когда другие, тяжело дыша, приходили в себя, он успевал обежать всех на площадке - приободрить одного, восхититься ударом другого, сыграть в "ладушки" с третьим...
Многие из "заведенных" им даже после удачной игры не могли успокоиться, долго были оживлены. А он, едва замолкал судейский свисток, затихал, словно кончился вдруг весь завод, словно до самого конца выработан был моторесурс. Володя ведь, хоть и назывался "мотором", - человек из плоти и крови! Другие были покрепче его, помогутнее, но духом он оказался выше и крепче всех. Это в нем признавали, за это его уважали, это в нем отличали. Пока он играл в сборной, других кандидатур в комсорги у команды не было.
Я уже завершал работу над этой книгой, когда в еженедельнике "Футбол - хоккей" прочитал статью секретаря ЦК ВЛКСМ Дмитрия Охромия "Авторитет игры". Мое внимание привлекли строки, посвященные комсоргам команд мастеров, комсоргам сборной страны: "Роль комсорга должна доверяться подлинным лидерам, людям высокой сознательности, обладающим твердым характером, умеющим сплотить коллектив, повести его за собой в трудную минуту, дать отпор пораженцам, рвачам. В разные годы комсомольскими вожаками сборных команд страны были выдающиеся атлеты, люди высокого гражданского долга Виктор Санеев, Анатолий Фирсов, Николай Зимятов, Владимир Кондра..."
А вот как писал в журнале "Смена" о своей работе комсорга накануне Московской олимпиады сам Кондра: "Комсорг, на мой взгляд, это человек, необходимый команде так же, как капитан и тренер. Он вроде бы не принимает глобальных решений, но ответственность песет огромную. Все дело в том, что комсорг ведает, если можно так выразиться, уровнем взаимоотношений внутри команды. Он помогает возникнуть душевному контакту между игроками.
Я стараюсь быть комсоргом, действительно влияющим на ход событий в игре, а для этого необходимо, чтобы товарищи воспринимали мои замечания, подсказки, просьбы естественно, как должное. Надо, чтобы они знали: это не просто Володя Кондра говорит, а тот самый их товарищ, которого они же и выбрали комсоргом. И, значит, облекли доверием.
Ну, например, у Саши Савина вдруг блок не идет, я ему говорю: "Сашенька, ну покажи им, как надо блок ставить. Давай: на этой линии два-три очка..."
Или: "Толя, - прошу я, - давай, как на тренировке, на задней линии ни одного мяча не пропускаешь..."
Лоор в концовке партии хорошо подает. Это очень важно! Надо его настроить, подбодрить. "Ну, - говорю я Вильяру, - твое время подходит". И Лоор подает что надо...
Вне площадки приходится иногда брать в разговоре с товарищем, весьма почитаемым за спортивный талант, тон весьма серьезный. Здесь я уже говорю от имени комсомола, указывая на вещи недопустимые. Не скрою, мне было нелегко говорить о нарушениях режима с Володей Чернышевым - игроком, который, кажется, в одиночку может выигрывать игры, лидером, способным повести за собой, замечательным, компанейским парнем. И надо сказать, что Володя задумался над моими сло- ами пережил много и теперь полностью пересмотрел свое поведение".
Да, не хотелось бы ворошить прошлое, поминать старое. Но из песни слова не выкинешь. История нашей сборной будет неполной, односторонней без рассказа о борьбе за сплоченность команды, о непростых отношениях, иногда складывающихся между коллективом неповторимых, ярких индивидуальностей и одной из этих индивидуальностей.
Нарушение "центровки", смещение центра тяжести личности, перекос в сторону личного, индивидуального происходит в человеке постепенно, минусы и минусики накапливаются незаметно, но, складываясь один с другим, превращаются в отрицательную величину, различимую уже всеми, видимую невооруженным глазом. И выясняется тогда, что неплохой (да что там - неплохой! Хороший!) парень, свой в доску, компанейский и всякое такое, незаметно-неприметно возвысился над всеми, устроил для себя персональный пьедестальчик и ведет себя соответственно новому своему положению: на тренировках работает вполсилы, прохлаждается, сачкует, огрызается на замечания товарищей, дерзит тренерам, грубит врачу, нарушает режим...
А как только в команде появляются незаменимые, так всякий воспитательный процесс кончается. И самое опасное для команды, имеющей игрока с таким персональным статусом, в том, что он разлагающе действует на остальных. Начинают "качать права" даже самые безответные и дисциплинированные: "Почему он сачкует, а мы пашем? Почему ему можно, а нам нельзя? Чем мы хуже?.." И встает перед тренерами, перед командой, перед ее комсомольской организацией вопрос: что делать с зарвавшимся лидером, нужным для сборной игроком, - указать ему на дверь или попытаться снова образумить его, привести в чувство?
Такую дилемму предстояло нам решать на второй год существования сборной нового созыва. Главным действующим лицом был Владимир Чернышев, о котором уже шла речь. Все лето он провел вне сборной. На комсомольском собрании подавляющим большинством голосов решили просить Спорткомитет СССР отчислить его из состава, готовившегося к чемпионату мира в Италии.
Но Чернышев, несмотря на свой нрав, тщеславие, позерство, по-настоящему предан волейболу, честен, правдив, добр. И когда он появился на последнем сборе, в Стайках, под Минском, - раскаявшийся, умолявший забыть все дурное, обещавший служить общему делу верой и правдой, я сказал ему: "Тебе не тренер отказал в доверий, а твои же товарищи. Им и решать твою судьбу. Как они скажут - так и будет". Кондра снова собрал комсомольцев. Разговор был крутой. Не все верили в Чернышева, но большинство проголосовало "за".
Должен согласиться с комсоргом: Чернышев действительно многое пережил. Но больше всего на него подействовало, что он оказался один против всех. Можно бравировать своей независимостью, неустрашимостью, но невыносимо для артельного человека, коллективиста остаться одному против всех, против своих товарищей... Чернышев сумел переломить себя: он выжег в себе высокомерие, амбициозность, хорошо помог команде в Риме, без единого замечания прошел остальные сезоны, с особым подъемом готовился к Олимпийским играм в Москве и достойно выступил на них.
Приятно посмотреть, как здорово он играет сейчас за свой клуб - МВТУ, где ему действительно нет равных, как опекает молодых... Мне вдвойне радостно это видеть. Чернышев начал отдавать долги, педагогические долги: ведь столько усилий затратила на него сборная! Значит, наш труд был не напрасен, стало быть, не зря мы старались.
Не отступилась команда, не отступились комсомоль- цы сборной и от другого трудноуправляемого игрока - Владимира Шкурихина из подмосковного "Динамо". Дорого обошелся ему срыв на предолимпийских сборах: он был выведен из состава в канун Московской олимпиады.
Полной мерой испытал Шкурихин и строгость, непримиримость, и доброту, терпеливость своих товарищей. Не жалели на него душевного тепла ни Кондра, ни новый комсорг сборной Александр Савин, подружившийся с Володей по-настоящему, помогший ему почувствовать себя увереннее на площадке, укрепиться, закрепиться в сборной.
Сейчас Шкурихин - один из опорных игроков советской команды. Только трое у нас отыграли десятый чемпионат мира в Аргентине без замен - Вячеслав Зайцев, Александр Савин и Владимир Шкурихин.
Но продолжу свой рассказ об игроке Кондре, о комсорге Кондре, о человеке Кондре, которого считаю эталоном преданности спорту, волейболу, отношения к труду, к игре. Счастье тренера, когда он у себя в команде имеет такой эталон, действующий образец. В этом смысле Владимир Кондра был идеальным спортсменом и, насколько я понимаю, идеальным комсоргом.
Могу предположить, что в других сборных чаще проводились комсомольские собрания, выпускались более интересные стенные газеты, приглашалось больше интересных людей на встречу с командой, поддерживалась еще более крепкая связь с шефами - коллективами промышленных предприятий Белоруссии, Москвы, Ленинграда, чем у нас - волейбольной сборной СССР. Но представить себе человека, столь же преданного любимому спорту и любимой команде, столь же благородного и скромного, столь же высокоидейного и граждански зрелого, как Кондра, мне, извините, трудно.
Лебединой песней Кондры-игрока стал чемпионат Европы 1979 года во Франции. Стартовую шестерку мне пришлось искать непосредственно на чемпионате: не пошла игра у одного стопроцентного кандидата, травмировался другой, дрогнул совершенно непредвиденно третий... Кондре к этому времени уже не находилось места в основном составе, как прежде: годы брали свое, а молодые наступали все решительнее. Тасуя состав, я выпустил в одном из матчей Кондру, и он...
Он показал всем, что может волейболист, читающий игру с листа, умеющий нападать с любых передач, видящий поле, поднимающий мячи любой силы и коварства, заводящий своим безостановочным движением и свою команду, и зрителей, умирающих от восторга, от огня, который зажег и все разжигает этот кудесник, темпераментный как бразилец, обращающийся с волейбольным мячом с той же элегантностью, как Пеле - с футбольным.
Из Парижа Кондра вернулся с новым титулом: французские газеты окрестили его "волейбольным Пеле". И вот, представьте, драматичнейшую ситуацию: так складываются обстоятельства, такой в сборной подбор игроков, что "волейбольному Пеле" тренер никак не может найти место в основном составе. А Пеле, не выходящий на поле, - это нонсенс. Это и вообразить невозможно! Однако суровая реальность именно такова - "волейбольному Пеле", игроку, прошедшему три Олимпиады, не находится места в стартовом составе. К тому же, как это нередко бывает на тридцатилетнем рубеже с мастерами, начинают одолевать травмы: нога, спина...
Отношения у нас с Кондрой искренние, доверительные. Он знает, как я его высоко ценю, знает, что горькую правду предпочитаю утешительной лжи. Знает, что сделаю все зависящее, чтобы поддержать игрока в трудное для него время завершения спортивной карьеры. Вот почему Кондра пришел к старшему тренеру сборной и выложил все как на духу:
— Хочу закончить: болячки замучили, тяжело жить все время на взводе, на эмоциях, а иначе, пока играю, не умею. Да и чувствую, что могу не дотянуть до следующей Олимпиады - вот уже мне и места в составе не находится...
Отвечаю ему с той же прямотой:
— Володя, ты нужен команде. Иди, тренируйся и немучайся.
Но через несколько месяцев он снова подступил ко мне с тем же разговором:
— Вячеслав Алексеевич, честное слово, не могу боль-ше - через силу тренируюсь! Дайте возможность отдохнуть, съездить к родителям, рыбку половить, подлечиться... Может, оклемаюсь? Приду в себя? Если это не поможет - уйду сам, без напоминаний. Да и, знаете, как-то не совсем мне с руки "пожарником" быть в команде: выходить только на замену на заднюю линию - подтащить, спасти, завести... Ведь привык играть в составе с самого начала!
Я согласился с Кондрой:
— Да, у тебя тяжелая роль... Но ты необходим команде. Молодым прежде всего! Пока ты тренируешься, мне не надо никого призывать работать как нужно. Все, глядя на тебя, видят - как нужно. Прошу тебя, не уходи...
И старожил сборной, отдавший ей более десяти лет, выигравший в ее составе бронзовую, серебряную и золотую медали трех Олимпиад, множество наград высшего достоинства на чемпионатах Европы, мира, на Кубке мира, человек, привыкший отвечать не только за себя, но и за всю команду, учивший этому своих товарищей, ответил:
— Если я нужен, отправляюсь в берлогу зализывать раны. Пойду к врачам, хотя страсть как это не люблю! Смогу - вернусь.
И Кондра вернулся, помог сборной выиграть чемпионат Европы и Кубок мира-81. Он постарался бы - убежден в этом - дотянуть и до Олимпиады-84 как действующий игрок (это была бы четвертая Олимпиада в его жизни, представляете?), но тяжелые обстоятельства семейного порядка вынудили его проститься с волейболом, со сборной. Никого, пожалуй, не провожали из волейбольной сборной так торжественно, с такой благодарностью за все и с такой печалью, как Володю Кондру...
Офицер Советской Армии, коммунист Владимир Григорьевич Кондра работает сейчас на кафедре физподго-товки Военно-политической академии имени Ленина и одновременно является слушателем этой академии. Не расстался окончательно Кондра и со своей любимой игрой: он назначен старшим тренером юношеской сборной страны,
Кондра был бессменным комсоргом, Зайцев - ее постоянный капитан. Кондра в волейболе все умеет, Зайцев все понимает. Вот уж кому не надо напоминать, как делает это, обращаясь к своим игрокам, знакомый хоккейный тренер: "Подключите голову!"
Зайцев - основной связующий нашей сборной: с ним обговариваем мы задуманные комбинации, уточняем детали, нюансы, он проводит в жизнь идеи тренера, держит в своих руках нити игры, "плетет сети заговора".
Наша сборная играет по системе 5-1, то есть с одним разыгрывающим. Это предъявляет повышенные требования к "связке", накладывает на Зайцева особую ответственность. Он чаще, чем кто-либо, участвует в игровых эпизодах, он принимает наиболее ответственные решения, от его спокойствия, рассудительности, быстроты соображения, исполнительского мастерства зависит игра всей команды, он во многом определяет течение матча.
Волейболисты обычно эмоциональные люди, заводные, горячие. Слава Зайцев - нетипичный волейболист: флегматичный, с ленцой, бегает вразвалочку (бегать не любит, хотя, будучи склонным к полноте, вынужден бегать больше других), чрезвычайно рассудителен, взвешивает, обдумывает что-либо не спеша, со всех сторон. Вроде бы совсем не торопыга... Но не родился еще тог скорохват, который проведет, обхитрит, объегорит флегматичного Зайцева.'
Наш Слава из тех русских людей, что медленно запрягают, да быстро едут. "Мотором", подобно Кондре и Селиванову, его не назовешь - такой прыти от него ждать не приходится. Зато никто быстрее и лучше его не сообразит, кому и какой пас дать, какую комбинацию раскрутить, как своего нападающего на разрозненный блок вывести, а то и вовсе на чистую сетку... А если кто-то, предположим, и сообразит, то все равно такого паса дать не сумеет. Один, два раза может, и сумеет. Но всегда, в любой самой критической ситуации, когда судьба матча, а то и первенства поставлена на карту, никто, кроме Зайцева, не сможет.
Стабильность его второй передачи просто невероятна! Когда и у него (живой ведь человек - не робот) случается промашка, когда он прокидывает мяч за голову нападающего или, наоборот, не доводит мяч до него, партнеры ошарашенно смотрят на своего пасовщика: "Что это, мол, с тобой, ты это нарочно, что ли?.."
Талант связующего (пасовщика, разыгрывающего, разводящего, "связки", диспетчера, дирижера) - самый редкий волейбольный талант. Пожалуй, высококлассным связующим, таким, как наш Зайцев, надо все-таки родиться. Труд подвижнический, само собой, необходим. Как необходимо и хорошее волейбольное "образование", и общение с мастерами крупного калибра, и постоянный самоанализ, самосовершенствование. Но если в тебя от природы не заложен самопрограммирующийся мини-компьютер с большим объемом оперативной памяти и быстродействием, ты не сможешь вести игру столь блистательно, с тьмой загадок для противника, как делает это многие годы и в сборной страны, н в ленинградском "Автомобилисте" капитан обеих этих команд Вячеслав Зайцев.
Связующие редко удостаиваются оваций зрительно- го зала. Болельщиков приводят в восторг пушечные удары бомбардиров и головоломные прыжки за мячом защитников. Призы лучших игроков крупных международных турниров получают или сильнейшие нападающие, или универсалы.
Нужно быть на голову выше волейболистов своего амплуа, нужно достигнуть совершенства, нужно быть исключительно ценным игроком для своей команды, чтобы тебя, связующего, признавали лучшим волейболистом. Не лучшим разыгрывающим - это было не раз, когда Зайцева включали в символические сборные мира, - а абсолютно лучшим игроком мирового волейбола независимо от амплуа. Этого признания Зайцев был удостоен на Кубке мира в Японии осенью 1981 года.
Когда коммунисты партийной организации Ленинградского совета "Спартака" принимали в свои ряды Вячеслава Алексеевича Зайцева, комсомольского активиста, члена Ленинградского горкома ВЛКСМ, выпускника Института советской торговли, инженера-экономиста по специальности, то отмечали не столько его волейбольное искусство, сколько высокоразвитое чувство долга, редкую самоотверженность.
Вообще-то Слава наш любит поворчать, как старый дед, посочувствовать себе: "Опять на тебе, Заяц, ездят, да когда же это кончится...", пожалеть себя, горемыку и бедолагу, играющего много лет фактически без замены, ибо достойного ему дублера, способного вести такую сложную игру, пока ни в сборной, ни в клубе нет. Ворчание Зайцева - своего рода воспитательный самомассаж, выпускание излишков пара: все это не всерьез.
Как и Кондру, его теперь преследуют травмы. Голеностоп правой ноги совсем картонный стал - он сам так говорит. Лечится, бинтуется, делает обезболивающие уколы... В сезоне 81-го два важнейших турнира - чемпионат Европы и Кубок мира - фактически на одной ноге отыграл. Заставить его, конечно, никто не мог, да никто и не заставлял! Спросишь только, когда вра- чи кончат над ним колдовать: "Сможешь выйти? Очень надо..." Забурчит: "Надо - так надо, какой разговор..."
У нас в сборной такое правило выработалось: если травмированный игрок после оказания помощи может продолжать борьбу (врач не возражает, и серьезной угрозы для здоровья нет), если сам рвется в бой, значит, готоз играть наравне со всеми, без снисхождения и послаблений.
Безотказность, непоказное мужество капитана лучше всяких увещеваний действуют на остальных. Чувство долга, дух самоотверженности свойственны всем нашим "сборникам" - и опытнейшим бойцам, и новобранцам. Еще ни один игрок, услышав "надо", "ты нужен", не отказался выйти на площадку. Более того, ни один не испросил индульгенцию, не сказал: мне больно, тяжело, но коли надо - я, так и быть, попробую... Тут все по-зайцевски лаконичны: "Надо - так надо, какой разговор..." Даже те, кто вообще-то весьма словоохотлив, как, скажем, Селиванов и Чернышев...
После сложного для Зайцева первого.сезона нового межолимпийского цикла он засобирался было заканчивать. Понять это можно! Усталость накопилась неимоверная. Ему тяжелее, чем другим: ответственности у основного связующего и капитана больше. А тут еще травмы одолевают...
Зайцев - самый близкий мне человек в команде. С ним мы съели не один пуд соли: почитай, живем под одной волейбольной крышей шестнадцать лет. С Зайцевым я могу быть откровенен, как с самим собой, не опасаясь, что он злоупотребит доверием, не боясь, что потребует для себя, которому пока замены нет, особых привилегий.
И я попросил самого своего давнего ученика, ближайшего своего помощника - остаться в волейболе до очередной Олимпиады, потому что не подготовлен еще пасующий зайцевского масштаба, потому что без Зай- цева тускнеет и упрощается игра сборной, потому что соратники Зайцева привыкли к нему - его лишенной вычурности манере, его неслыханной стабильности.
— Знаю, тебе сейчас нелегко, но надо еще немного потерпеть.
— Надо - так надо, какой разговор...
Вместе с Зайцевым в символические сборные мира последних лет неизменно включается еще один наш игрок - Александр Савин. Не встречал за свою жизнь более одаренного физически волейболиста, чем он. Возможно, такого явления не знала вообще история мирового волейбола... Со своими данными Саша добился бы выдающихся успехов во многих видах спорта - например, в легкой атлетике (прыжки, спринт, метания), баскетболе, гандболе, боксе, плавании. Кстати сказать, Савин в детстве занимался плаванием и на пятнадцатом году выполнил норму первого разряда в баттерфляе. Но, к счастью для волейбола, любовь к мячу взяла верх.
Он вырос в самом центре России - в городе Обнинске Калужской области. Стоило Савину впервые появиться на волейбольной арене, сыграть за сборную Российской Федерации на молодежных играх, как он тут же получил приглашение выступать в высшей лиге. Даже сразу два приглашения - ленинградского "Автомобилиста" и ЦСКА. Ленинградский клуб проявил меньшую настойчивость, и Савин оказался в Москве, в ЦСКА.
Возможно, я сужу пристрастно, возможно, мне досадно, что родной клуб не приобрел такого ценного игрока, но, на мой взгляд, в армейской команде не сразу распознали истинные возможности Саши: в течение двух сезонов тщетно пытались из прирожденного нападающего сделать пасующего нового типа - высокого, с прекрасным блоком. Эта затея, обреченная на провал, не позволила Савину своевременно заняться расширением своего технического арсенала, обеднила тех- нику его нападения. Вот почему в сборной приходится работать с ним над техникой, о чем я уже рассказывал... Вот почему у сильнейшего нападающего двух последних мировых чемпионатов еще далеко не исчерпан резерв повышения мастерства...
Он это понимает, как понимает и то, что теперь, с уходом Коидры, новому комсоргу сборной надо быть рыцарем без страха и упрека не только в стыковых матчах крупных турниров, но и в повседневном черновом труде. Страха он и раньше не знал. Теперь надо жить еще и без упрека - безупречно. Это очень трудно, но я верю в Сашу. Ему все по силам! Никто - ни тренер сборной, ни товарищи, ни сам он - не знает его потолка, его истинных потенций.
На разных языках часто пишут о "загадке Савина", об этом "загадочном русском колоссе" и т. п. Обычно мы посмеиваемся над таким журналистским штампом: в подавляющем большинстве "загадки" спорта не содержат в себе ничего загадочного. Но встречаются отдельные индивидуумы, человеческие особи, столь редкостно и щедро одаренные от природы, что и профессионалу не остается ничего другого, как воспользоваться для их описания обветшавшим от чрезмерного употребления словцом - "загадка".
Савин для меня во многом загадка как человек. За все годы мы говорили с ним с глазу на глаз два, от силы три раза. Он умен, соображает хорошо и быстро, добр, честен. Но с людьми сходится нелегко, предпочитает держать их на дистанции, за исключением друзей. К душевным излияниям не склонен - понять его намерения очень трудно.
Его игра - загадка для противника, но совсем не потому, что он коварный интриган, лукавый "покупщик", мистификатор. Его загадка - в простодушии и прямоте, в убойной мощи ударов. Он силен и быстр, чрезвычайно силен и необычайно быстр. Раньше, когда за сборную выступал ленинградец Александр Ермилов, у Савина был хоть один соперник по прыгучести. Каждый из них, двухметровый, мог оторваться от пола с места ровно на метр! Теперь Ермилов сошел, и у Савина не осталось конкурентов по этой части тоже.
И в защите он, двухметровый, делает акробатику не хуже Кондры! И совсем не знает равных в блокировании. На Кубке мира-81 Саше вручили специальный приз как "лучшему игроку блока". Блок - ахиллесова пята многих современных волейбольных бойцов, гигантов. Тот же Ермилов так и не овладел как следует этим сложнейшим технико-тактическим приемом, хоть и прыгал здорово и ростом не был обижен... По моим наблюдениям, блокирование удается лучше всего волейболистам с взрывным прыжком - Савину, Дорохову, Мо-либоге. А у Ермилова прыжок тягучий, долгий. Пока он изготовится, пока выпрыгнет, руки поднимет, перенесет их через сетку - мяч уже вонзится в пол на нашей стороне площадки...
Не в одном прыжке, понятно, дело. Блок - сложнейший элемент, требующий от волейболиста тактической грамотности и игрового чутья, интуиции. Блокирующий должен одновременно следить и за мячом, и за основным нападающим, и за пасующим, и за перемещениями остальных соперников. Блокирующий - деши-фровщик, разгадывающий действия противника, принимающий решение и осуществляющий необходимые контрмеры.
Как правило, блокирующий только разгадывает чужие загадки. Савин же и здесь верен себе - он и на блоке умудряется до последнего мгновения держать нападающего в неведении относительно своих намерений. Сколько раз Сашин одиночный блок был непреодолимым препятствием для лучших нападающих мира! Как часто цементировал он групповой блок - традиционное оружие советской сборной!
Особенно серьезно занимались и занимаются этим приемом многократные чемпионы страны - московские армейцы. Своим редкостным умением Савин во многом обязан тренерам ЦСКА.
Индивидуалистов ярко выраженных у нас в общем-то нет. Их отторгает коллективистская игра- волейбол, их не принимает команда, пекущаяся о своем единстве. На площадке все ребята открыты друг перед другом, все связаны круговой порукой взаимовлияния, взаимозависимости, взаимопомощи. Игра стократно усиливает в маленьком человеческом сообществе центростремительные силы, ослабляя центробежные.
У каждого свое соотношение центростремительных и центробежных сил: тяги к общему, артельному, и потребности побыть наедине с собой, уйти в себя. Одни так щедро сжигаются в пламени игры, так расходуются на площадке, что потом, в часы затишья перед боем, ищут уединения, прячутся от компании, избегают общения... Другие не представляют жизни не на миру, не в центре событий, не среди собеседников. Первым из этих людей назову Павла Селиванова, капитана рижского "Радиотехника", одного из старожилов сборной.
О нем можно писать и говорить долго! А можно сказать просто и лаконично: Паша Селиванов - истинно командный человек. Для Паши остаться на пять минут без собеседника - сущая трагедия. Но ему нужен не только слушатель его баек, полуфантастических историй, шуток и шуточек, неожиданных откровений: диапазон его общения весьма широк.
Этим собеседником может быть книга - читает он много и жадно, любит научную фантастику, жанр, наиболее родственный его душе, душе романтика и техна-~ ря. Этим собеседником может быть "система" с хорошей музыкой, "маг", радиоприемник. Этим собеседником может быть даже автомашина: техника для него - существо одушевленное. Он разбирается в машинах как заправский механик и счастлив, когда на сборах копается в моторе, помогая профессиональному шоферу устранить неисправность. Он приходит в себя от перегрузок игры на склонах гор, катаясь с женой и ребенком на лыжах.
Представить Селиванова абсолютно расслабленным, выключенным из потока жизни, плывущим по воле волн - очень и очень трудно: он заряжен энергией оптимизма и умеет подзарядить ею команду. Пока с нами был Кондра, сборная имела два "мотора". Теперь остался один - мотор и аккумулятор в едином лице: Павел Селиванов.
Признаюсь, что с первого нашего знакомства он мне как игрок не приглянулся. Дело было в Риге, юниорская сборная страны готовилась к соревнованиям, не все кандидаты из-за вступительных экзаменов в вузы приехали, и я п?просил тренера рижской молодежной команды дать нам несколько своих волейболистов. Одним из выделенных и был Паша. Я отметил про себя: тяжеловат парень, а прыжок слабоват.
Очевидно, Селиванов не хуже меня знал, что ему нужно подтягивать. Через каких-нибудь полтора года его было не узнать: он запрыгал, заиграл быстро, резко, эмоционально, попал в основной состав "Радиотехника", был включен во вторую, а затем в первую сборную страны. Игрок универсального плана, Селиванов, умеет на площадке все или почти все. Он незаменим для поднятия настроения команды: подбодрить товарища, сделать ему приятное, чем-то порадовать - у командного человека Паши это в крови.
Например, аппаратуру для звукозаписи, колонки, выпускаемые рижским радиозаводом имени Попова, Селиванов привез из Риги почти всем игрокам сборной. Ни разу не заикнулся, что ему тяжело, несподручно, неудобно... Колонки, кофемолки, вафельницы, напольные весы - чего только не выпускают рижские предприятия для дома и семьи! Чего только не перетаскал на своем горбу для товарищей безотказный Селиванов!
Выпускник радиотехнического факультета Латвийского политехнического института, Павел Селивановсклонен и к волейболу подходить инженерно, конструкторски. Каждое решение наставника он рассматривает как бы изнутри, пытается влезть в шкуру тренера, объять умом весь замысел, а не только свою, локальную, задачу. Настырный и любопытный, как всякий наделенный исследовательским рефлексом человек, Селиванов обязательно поинтересуется: "Если, конечно, не секрет, почему вы в предыдущей игре приняли такое решение?.." Паша всегда очень внимательно слушает мои объяснения - можно подумать, что собирается в ближайшем будущем испытать себя на тренерском поприще. Но такого намерения у него нет.
— Ни за какие коврижки не сел бы на ваше место. Очень уж нервная работа! А вот начальником команды мастеров хотел бы стать. Думаю, у меня получилось бы...
И я думаю, что очень энергичный, постоянно ищущий себе дело, умеющий заботиться о людях, находящий в этом истинное удовольствие Павел Селиванов был бы отменным начальником команды, настоящим руководителем коллектива.
Большинство игроков, прошедших через сборную, получили высшее образование, остальные учатся в институтах. Почему-то принято считать, что классному спортсмену - одна дорога: в институт физкультуры. Что ж, решение посвятить свою жизнь спорту, стать тренером, преподавателем, научным сотрудником на ниве физической культуры естественно для людей, отдавших молодые годы неутомимому возделыванию этой нивы. Но роковой предопределенности здесь нет.
Да и далеко не все наши известные мастера волейбола получили дипломы спортивных педагогов! Тот же Селиванов - инженер-радиотехник, Владимир Чернышев закончил Московский авиационный институт, Виль-яр Лоор - инженер, учился в Таллинском политехническом институте, Вячеслав Зайцев и Владимир Дорохов - инженеры-экономисты, закончили Институт советской торговли. Их будущее, как и послеволейбольное будущее всех других наших мастеров, обеспечено. Только от них самих, от их способностей и усердия зависит их дальнейшая жизнь.
Из волейбола, отмечу с гордостью и удовольствием, вышло много достойнейших людей. Назову лишь нескольких: главного врача одного из ленинградских больниц, заслуженного мастера спорта Анатолия Николаевича Эйнгорна; главного инженера объединения "Электросила", кандидата технических наук, экс-чемпиона мира Юрия Васильевича Арошидзе; директора Института эволюционной морфологии и экологии животных, академика, игрока команды мастеров московского "Локомотива" Владимира Евгеньевича Соколова; заведующего кафедрой Второго московского медицинского института, профессора, экс-чемпионку мира Валентину Александровну Силуянову; известного актера и режиссера советского кино, выпускника Института живописи, скульптуры и архитектуры имени И. Е. Репина, мастера спорта Сулеймена Чокморова... В этом списке могли бы быть имена дипломатов, директоров заводов, физиков, металлургов, врачей, певцов... Надеюсь, и наши ребята, распрощавшись со своими командами, со сборной, не посрамят большой "волейбольный клуб", поддержат добрые традиции волейбольного братства.
Селиванов чаще всего меняет в сборной Молибогу (или Молибога - Селиванова), так как игровые амплуа сходны. Раньше их отнесли бы к вспомогательным нападающим, теперь называют нападающими второго темпа. Роли-то на площадке схожие, а люди, игроки, их выполняющие, очень разные!
Селиванов, при всей своей человеческой гибкости, на площадке довольно-таки прямолинеен, хотя ему не занимать энтузиазма, энергии, силы. Стихия Олега Мо-либоги - тонкость, лукавство в игре. Олег - один из самых техничных нападающих отечественного и миро- вого волейбола, блистающий в доигровках, владеющий ударами с различными подкрутками, подрезками.
Гармония - это мера. Все хорошо в меру. Даже избыток техники может помешать! Одно время техника замучила Молибогу. Уповая на свою виртуозность, он все делал правильно, даже элегантно, .но не очень сильно. И соперники подобрали к нему ключи, и он стал выигрывать мячи реже, чем прежде.
Самолюбие мастера было задето. Молибога резко прибавил в мощи атак и в олимпийском турнире не только обводил блок кистевыми ударами, но и чередовал их с акцентированными взрывными атаками: бил так, что у блокирующих руки трещали, проламывал блок, вколачивал мяч в пол не хуже Савина, Чернышева, Селиванова.
Самое слабое место волейболиста Молибоги - защита. Не сказал бы, что он не умеет играть в защите в поле. Умеет, если захочет... Но горячего желания бросаться за мячами, падать, подниматься и снова падать - словом, пахать, горбатиться, как Кондра, Савин, Дорохов, - он не испытывает. И в юниорской и в мужской сборной у нас с ним бывали поначалу конфликты. Меня раздражало в Олеге чистоплюйство, что ли... Да, он аккуратист, чистюля, и в этом не было бы ничего плохого, если бы Молибога поменьше берег себя, не считал чем-то унизительным драться за место в составе в период подготовки. Держался он несколько особняком, будучи человеком остроумным, часто брал верх в пикировках над своими постоянными оппонентами, оберегал свой внутренний мир от вторжений.
Но жизнь в такой команде, как наша, дух товарищества, братства сделали Алика Молибогу более общительным, открытым человеком. И с ним произошла удивительная метаморфоза: чистюля, волейбольная белоручка, он научился бороться за место в составе, закрепился в стартовой шестерке, стал бойцом.
Тонкость - сестра восприимчивости. Тонкие людиобычно восприимчивы, переимчивы. Молибога сумел взять все лучшее от тренеров, с которыми работал в Днепропетровске, Ленинграде (одно время он выступал в первой лиге за "Динамо"), Москве.
Ставка на ум, а не на голую силу, техническая изощренность у Олега и от природы, и от его волейбольных педагогов, в частности от известного эстонского тренера Ивана Драчева, занимавшегося одно время е командой Днепропетровска и со сборной Украины. Эстонская школа волейбола позволила прекрасно дви-гательно одаренному от природы Олегу Молибоге стать утонченным волейболистом, редко проигрывающим доверенные ему "связкой" мячи.
В сборной есть только один игрок, кто превосходит в этом отношении Молибогу. Нападающий с самым высоким коэффициентом полезного действия - Вильяр Лоор из Таллина, начинавший играть у себя на родине, а затем, когда в Эстонии не стало своей волейбольной команды в высшей лиге, отпущенный в Москву, в ЦСКА. (Не часто встречающийся государственный, а не местнический подход к судьбе спортивного таланта, за что советский волейбол должен быть признателен руководителям спорта Эстонской ССР!)
Испокон веку в школьной, студенческой, спортивной среде наделяют друг друга прозвищами. Без прозвища остаются либо безликие середняки, либо абсолютные совершенства. Все прочие не пощажены, пришпилены, окрещены. Не вполне педагогично пользоваться этим лексиконом тренеру, но что прикажете делать, если на имя "Саша" или "Володя" откликаются сразу несколько бойцов? А так - вполне индивидуально. Иногда легкообъяснимо: "Слон". Иногда - малопонятно: "Насос".
Чаще всего, не мудрствуя- лукаво, дают прозвища, производные от фамилии - "Кондрат", "Черныш", "До-рох"... Крепко и солидно, без сюсюканий и сантиментов. Одного только Вильяра Лоор а зовут уменьшительно-ласкательно - "Лорик". "Вильяр" - слишком торжественно, "Лоор" - чересчур официально. А "Лорик" - то, что надо, в "самый раз. И с улыбкой, и с нежностью...
"Лорика" в команде любят. У него хороший характер, редкое свойство - терпимость. Он не ворчит на плохие передачи, на ошибки товарищей. Он очень обязательный, пунктуальный человек. И дружелюбный: не уступит в этом Селиванову. Всех зовет в гости к себе в Таллин, своим по-прежнему называет родительский дом в Эстонии, а не московскую квартиру. В Эстонии им гордятся, у него на родине множество друзей, там он популярнейший человек: в этом убедился каждый из наших волейболистов, воспользовавшийся гостеприимством "Лорика".
Лоор все делает со вкусом: одевается, играет в волейбол, разговаривает, ест. Отсутствием аппетита люди, тренирующиеся по шесть часов в день, не страдают. Все у нас знают толк во вкусной пище. Все едят, нахваливают, не отказываются от добавки. Но все принимают пищу, а Вильяр священнодействует за столом. Просто одно удовольствие видеть, как размеренно и красиво он ест...
А как он дорожит во время игры мячом! Порой кажется, что ему жалко расстаться с ним. Но правила есть правила: мяч должен быть обработан молниеносно и послан на сторону противника максимально затрудненным для приема.
Есть два полярных способа предельно осложнить жизнь сопернику. Первый - сыграть, если можно так выразиться, сверхпервым темпом: снять мяч на высоте, недоступной блоку, с опережающей блок скоростью, и вбить его в пол с такой силой, чтоб мяч ударился о потолок (а потолки в современных Дворцах спорта очень и очень высокие). Второй - сделать все по возможности так же быстро, но не забивать гвоздь, а сунуть "пшено", "пшенку" в незащищенную зону. То есть об- мануть, прикупить, подрезать, засыпать площадку противника сухими, если вспомнить футбольную терминологию, листьями...
Еще неизвестно, что хуже действует на противника, что вреднее для его психики - забивание свай или дождь "пшенок"! Савинские мячи, вбитые из третьей зоны, на той стороне воспринимают как стихийное бедствие - цунами, обвал, землетрясение. А что со стихией сделаешь? Надо лишь вовремя оповестить о грозящей катастрофе, принять профилактические меры и ждать.
А треклятые "пшенки", сухие листья, кажутся чем-то несерьезным. С ними вроде бы легко управиться, стоит только взяться, подтянуться, постараться, подвигаться. И вот двигаются, стараются, закрывают самую поражаемую зону, а Лоор, зрячий, всевидящий, хитрющий Лоор, переводит свои "тычки" в другую зону. Во вражеском стане поднимается ропот, шипение, ругань, а это в волейболе - пострашнее стихийного бедствия... И остается замученному "тычками" и "шлейками" противнику уповать на то, что наш "первый темп" зарвется, перегнет палку, начнет чудесить, и тогда-то можно будет перевести дух.
Но не на таких напали! Наш "Лорик" хорошо помнит, что отец сына не за то бил, что сынок играл, а за то, что отыгрывался. Наш "Лорик" не зарывается, не срывается... Да, он может не забить - поднимут-таки с превеликим трудом его "пшенку", но проигрывает он чрезвычайно редко. Каждый проигранный Вильяром мяч - ЧП!
Атаки Лоора первым темпом, Молибоги - вторым, блок Савина, передача Зайцева, игра в защите Конд-ры - эталоны техники: их снимают на пленку и используют при обучении волейбольному искусству.
Технические приемы в исполнении Дорохова не решился бы рекомендовать в качестве учебного пособия - и блокирует и поднимает мяч этот волейболист неправильно, нарушая каноны. Принимает согнутыми руками... Они находятся близко к туловищу... Но за счет сгибания ног, большой подвижности, редкого чувства мяча прием получается очень качественным. Дорохов и блок ставит так, как ни один мастер не делает... Выпрыгнув, не поднимает рук, а когда нападающий уже начинает бить, внезапно вскидывает руки и преграждает мячу путь. Подражать ему бессмысленно, бесполезно, так же как и переучивать его. Да и зачем переучивать, если ему так удобно? Если он в этих элементах - один из лучших?
Голос Дорохова на тренировках, собраниях, в раздевалке после матча слышишь реже, чем кого-либо другого. Отмалчивается он не из-за пр.иродной уравновешенности, погруженности в себя: Володя очень возбудимый человек, приметливый ко всему происходящему вокруг, тяжело переживающий поражения.
Он страшно не любит проигрывать. Совершенно не выносит, когда команда терпит поражение по причинам "нетворческого порядка". Не потому, что соперник оказался объективно сильнее или мы слишком много экспериментировали, а из-за нашей собственной расхлябанности, из-за того, что кто-то спижонил, струсил, расслабился вместо того, чтобы собраться... Тогда добрый по натуре Дорохов вспыхивает, как кавказец (он родился и вырос в Грузии), выходит из себя и яростно обрушивается на проштрафившегося. В этом плане он похож на своего одноклубника Зайцева.
Оба они очень азартные люди, причем и северянин Зайцев, и южанин Дорохов наделены скрытым азартом: их нужно раззадорить, разозлить, чтобы они заиграли в полную силу. Особенно нуждается в эмоциональном подстегивании Дорохов. Не ловите меня на слове, не ищите здесь противоречий. Все именно так и обстоит: вспыльчивый, резкий Дорохов склонен в то же время к благодушию, миру и согласию со всеми. Крученый характер...
К тому же Дорохов неизменно стоит на страже справедливости, причем нередко трактует сложные этические проблемы простодушно-упрощенно: "Почему вы ему так сказали, а мне, когда я допустил ту же ошибку, совсем по-другому?" - "Но ты - не он. Вы - разные люди, разные игроки..." - "Ко всем надо относиться одинаково. Сами же всегда говорите!.." - "Говорю. Но если буду относиться одинаково, то мне как тренеру в команде делать нечего. Тогда пусть вам пришлют судью всесоюзной категории, он будет судить ваши двусторонние игры и одинаково карать всех за одинаковые ошибки".
Сложно к Володе приноровиться... Взять, например, его склонность к благодушию. В общежитии - это нормальное свойство характера, даже симпатичное. Вспыльчивость и благодушие. Одно другое уравновешивает, делает горячего человека покладистым. Для волейбола, однако, это не годится. Не та смесь! Так уж устроен наш Володя, что на полную катушку может играть только заведенным, подстегнутым, разозленным.
Стоит подержать ("погноить", как он изволит выражаться) Дорохова на завершающем сборе перед большим турниром во втором составе, только во втором, стоит пошпынять по делу и не совсем по делу, как в нем разгорается злость на тренера, и от благодушия, вялости не остается и следа. Рассердившийся Дорохов очень опасен для противника и весьма полезен для команды: своим игровым универсализмом, своей самозабвен-ностью.
— Но и ему, универсалу, есть что подтянуть. В частности, надо разнообразить атаку - обманными ударами он пользуется крайне редко. И еще хотелось бы, чтобы Дорохов был более активным - в первую очередь в клубе - наставником молодых волейболистов, начинающих свою жизнь в спорте. С самим Володей тренеры и стар- шие по возрасту игроки в свое время немало повозились . А долг - платежом красен! Не скажу, чтобы Дорохов совсем не влиял на юную поросль, не поддерживал воспитательные усилия тренеров. Влияет, поддерживает. Но все же эти и влияние и поддержка большого опытного мастера могли бы быть более весомыми.
Те, о ком я уже рассказывал, -Кондра, Зайцев, Савин, Чернышев, Селиванов, Молибога, Лоор, Дорохов - все'годы в поте лица, не щадя себя, трудились на тренировках, боролись с ведущими командами мира и добывали победы советскому волейболу, отечественному спорту, нашей Родине. Да, ушел по возрасту из сборной Владимир Кондра, но остальные в строю й по-прежнему составляют костяк сборной.
Их старания поддерживают двое молодых волейболистов, закрепившихся в основном составе: Юрий Пан-ченко и Владимир Шкурихин. Их приход увеличил потенциал нашей сборной, усилил ее, внес новые краски в ее игру.
...Юрий Панченко, ныне игрок ЦСКА, свои волейбольные "университеты" прошел в киевском "Локомотиве". Один из немногих, кто не был в юниорской сборной. Зато в клубе выделился довольно быстро, прибавлял в мастерстве на глазах и был приглашен в нашу сборную.
Мы возили его во Францию в 79-м, но чемпионат Европы он просидел на скамейке. Готовили его к Олимпиаде как тайное оружие - он должен был "выстрелить" в двух, по предположениям, решающих матчах: с Кубой и Польшей, но оба они не состоялись, так как и кубинцы и поляки выступили на Олимпиаде неудачно.
Я сознательно придерживал Панченко, ибо боялся за Лоора, получившего травму спины в предварительных играх. Да и случись что с другим нашим "первым темпом", Савиным, заменить его мог бы тоже лишь Юрий. Но Лоора врачи быстро поставили на ноги, а с Савиным, к счастью, ничего не случилось, так что Панченко пришлось поиграть на Олимпиаде немного.
Его час пробил в первом послеолимпийском сезоне, когда Юрий Панченко стабильнее всех нападал на первенстве континента в Болгарии, а потом заслужил, по-моему, право быть включенным в символическую сборную по итогам Кубка мира, но недополучил нескольких голосов.
Символическая сборная - команда условная: в нее попадают те, кто приглянулся журналистам. Соблюдается в какой-то мере и квота - представительство игроков разных стран. Поскольку Зайцев и Савин прошли вне конкуренции, третьего советского волейболиста, не столь пока известного, "притормозили". Но ничего, Юрий еще свое возьмет - игрок он очень перспективный!
Савин, Шкурихин и Панченко, полагаю, составят ядро сборной СССР и после Олимпиады-84.
Такие нападающие, как Панченко, в двойной цене. Он умеет, по выражению волейболистов, ходить и первым и вторым темпом. Для тренера, для волейбола такой игрок - находка. Под него, вокруг него можно раскручивать замысловатые комбинации. По эффективности Юрий может в недалеком будущем поспорить с Савиным. У Панченко неплохой индивидуальный блок, но в тактике блокирования он Саше пока уступает. Савин - хозяин блока, главный командир-фортификатор на первой линии. Этой хозяйской уверенности Панченко еще не приобрел.
Но он способный ученик, из тех, что предпочитают опережать своих учителей. Это волейболист без видимых технических изъянов.. В защите у него, правда, бывают срывы, но прятать его на приеме не надо. С ним и тренеру и связующему приятно иметь дело - голова у Юрия всегда "подключена", на голую силу он не уповает, хотя силушкой не обижен. Общительный, веселый Панченко любит розыгрыши, но, будучи человеком простодушным, сам попадается на удочку чаще, чем подлавливает кого-нибудь...
Самый высокий в сборной - Владимир Шкурихин: 201 сантиметр. На один сантиметр больше Савина, на три - Панченко. Талант, каких поискать! Но с ветром в голове, тормоза иногда отказывают. Став опорным игроком сборной, повзрослев, многое в себе пересмотрел и от молодеческой бравады, от легкомыслия, кажется, теперь избавился.
Силой и ловкостью Володя Шкурихин наделен в полной мере, а вот зрение у него слабоватое - играет с линзами. Не очень ему везло со здоровьем после Олимпиады, когда возвратился в сборную: сначала пропустил немало тренировок из-за операции аппендицита, а потом травмировал спину и перед чемпионатом мира в Аргентине три месяца пролежал в больнице
Не было бы счастья, да несчастье, как говорится, помогло: возможно, вынужденный отдых пошел Владимиру на пользу - в Аргентине Шкурихин выглядел свежим, играл мощно и, чего раньше за ним не водилось, без срывов, уверенно, стабильно.
На свой первый официальный турнир в составе сборной он попал в самый последний момент. Опять-таки можно сказать: не было бы счастья... В тот раз, накануне нашего отъезда на чемпионат мира в Болгарию, с приступом аппендицита был отправлен на операционный стол Павел Селиванов. И вместо него в состав включили Шкурихина. Получается, что мы просто вынуждены были это сделать. Формально так оно и есть. Но этому "вынужденному" шагу мы, тренеры, были только рады.
Поясню, в чем дело. Пропустивший много тренировочного времени Шкурихин играл мало, выглядел не лучшим образом и не выдержал конкуренцию со стороны Александра Сапеги: московский армеец переиграл подмосковного динамовца и "застолбил" место в сбор- ную на первенство Европы. За три дня до отлета мы объявили окончательный состав.
Три дня... Три двусторонние игры... Мы глазам своим не верим - да Шкурихин ли это? Шкурихин, в том-то и дело, только не скованный более необходимостью "отбираться", попадать в состав, конкурировать с Сапегой и с кем-либо еще... Шкурихин - во весь свой рост и во всю свою мощь... Отобранный на Европу первый состав ничего не мог с ним поделать: Володя бил и с передней линии, и из-за трехметровой зоны, не знал удержу, играл так лихо и упоенно, что тренеры только хватались за головы: "Кого же мы оставляем дома? Куда мы раньше смотрели?"
Но поделать уже ничего было нельзя: заявка нами подана, утверждена в Спорткомитете, документы оформлены, билеты до Софии куплены. И вот тут-то - приступ аппендицита у Селиванова...
В Болгарию Шкурихин отправился запасным, в стартовой шестерке первого - легкого, казалось нам, - матча с Францией его не было. Однако встреча сложилась тяжело, во второй партии пришлось сделать две замены и выпустить на площадку Кондру со Шкурихиным. Они сумели переломить нескладывающуюся игру: Конд-ра вытащил несколько мячей, расшевелил всех, раскочегарил, а Шкурихин лупил по мячу так, что суставы выбивал у блокирующих, и мячишко метался, как загнанный, между полом и потолком. Даже Савин смотрел на своего нового друга с удивлением - до этого только он наводил такой ужас на противника.
В сентябре 81-го Шкурихин встал в стартовый состав сборной и с той поры не покидает его. Правда, Европу он прошел со срывами, но ясно было, что родился мастер крупного калибра, что полку Савина, Зайцева, Ло-ора, Молибоги прибыло.
Своеобразие Шкурихина - в сочетании мощности, резкости с мягкостью, пластичностью, во владении амплуа как чистого нападающего, так и разыгрывающего. На нынешнем этапе развития волейбола все чаще появляются в командах высокорослые, под два метра, пасующие с хорошим нападением и блоком. Если их двое на площадке, то одну линию великан-связующий проходит как нападающий, а потом выходит к сетке и пасует.
В юношах и юниорах Володя специализировался как "связка". Из него пытались вылепить связующего нового типа. Но из этой затеи ничего не получилось по той простой причине, что под Шкурихина надо иметь второго Шкурихина, чтобы играть по системе 4-2. А где его возьмешь - второго? Ни в сборной, ни в его клубе "Динамо" Московской области второго такого, к сожалению, нет.
Последнее время Володя работал над передачей меньше и переквалифицировался постепенно в чистого нападающего. Но навык, остался, понимание игры - тоже, что позволяет нам тактически разнообразить свои действия, используя его умение пасовать. Шкурихин стоит по диагонали с Зайцевым, и когда мы делаем замену основному разыгрывающему, то даем Володе один или два выхода на первую линию как "связке". Недолго находятся "бразды правления" в его руках, но справляется он с этой ролью отменно!
Таланты во всякой области человеческой деятельности редки, и спорт здесь не исключение. Звезды появляются довольно регулярно, каждое время имеет своих звезд, и наивно, конечно, считать, что раньше звезды были - ярче, личности - крупнее, индивидуальности - индивидуальнее, а теперь, мол, народ обмельчал: не в смысле роста, известное дело, кругом - акселераты. Да, звезды всегда освещали спортивный небосклон и, надо надеяться, никогда не погаснут.
Принято считать, что звезды в команде доставляют хлопоты не только противнику, но и собственному тренеру (тренерам). В нашей печати высказывается точка зрения, что наставникам надо подниматься до уровня та- лантливых игроков, а не стараться пригнуть их до своего уровня... Что тренерам трудно сладить с игроком, если он в самобытности не уступает наставнику...
Что тут скажешь? Хлопот, забот, волнений у тренера команды, конечно, хватает. Но смею вас заверить, хлопоты, связанные с выращиванием звезд, не самые обременительные. Куда приятнее, хотя порой и сложнее, возиться с будущей звездой, чем с крепким середняком! Куда больше радости доставляет общение с неординарно мыслящим мастером, чем с послушным исполнителем твоей воли! Для этого, разумеется, сам тренер должен быть человеком творческим, остро и самостоятельно мыслящим, самобытным. И с какой это стати он должен уступать в самобытности своему ученику?
Не исключено, что ему попадется гений, перед которым только и остается смиренно преклонить колени. Но тренер, спортивный педагог, и перед гением не должен, не может ползать на коленях. Уж каким чудом был Бобров... Сам Борис Андреевич Аркадьев называл его гением! Но школил этого гения наравне со всеми прочими. И огранил бриллиант так, как в других руках он, может, и не засверкал бы.
Талант спортивный и талант тренерский - разнока-чественны. Самобытность игрока - в одном, самобытность тренера - в другом. И когда пишут, что тренерам трудно сладить с талантливым игроком, не уступающим наставнику в самобытности, пишут звонко, но, по существу, неправильно.
Поверьте, я не собираюсь защищать честь мундира, да и не считаю, что автор полемических заметок об игре в футбол, опубликованных в "Литературной газете" в начале 83-го года (кстати, дельных и во многом справедливых), посягает на тренерскую честь. "Звезд надо растить требовательно, но нежно, и ничего, если они доставляют хлопот больше, чем любой другой футболист, - пишет Юрий Рост. - Они ведь и пользы, и радости приносят больше". В принципе это применимо и к волейболу, и к любой другой спортивной игре, никакого полемического заряда в этом пассаже не содержится. Но шпильки автора заметок о звездах, неудобных не только противнику, об игроках, не уступающих наставнику в самобытности, о зарегулированных командах с высококлассными игроками, мастерство которых сводится лишь к профессиональному исполнению замыслов тренера, его тезисы, ратующие за профессиональный подход к делу, проникнуты недоверием к профессии тренера, которую полемист Ю. Рост понимает однобоко, односторонне. "Только личность может проявить себя в сожной обстановке, только личность может создать противодейство футбольному практицизму". Из контекста совершенно ясно, что имеется в виду личность звезды, талантливейшего игрока.
А личности тренера, позвольте поинтересоваться, какая роль отводится? Конфликтовать со звездой, пытаться с ней "сладить", подстригать всех под одну гребенку, зарегулировать команду своими тесными схемами и замыслами, как реку системой водохранилищ?
Автор пишет, что тренеру трудно сладить со звездой. Ая предпочел бы слово похожее, но иное - поладить. Почему надо видеть в тренере и игроках соперников, а не союзников, никак не возьму в толк... Очевидно, сам материал заметок давал автору известные основания для подобного сопоставления-противопоставления. Но зачем же обобщать, зачем, защищая звезд-игроков, видеть гонителей и душителей этих звезд в тренерах, с их замыслами, схемами, нечуткостью и властным, грубым характером?
Самым опасным, безусловно, является тип тренера-диктатора, гонителя, не считающегося с личностью игрока. Такие, увы, у нас еще встречаются и занимают иногда довольно видные позиции. Но, право, не на них держится наш спорт, не на них... Очень многое зависит в игре от личности игрока - тут и спору нет. Но кто, скажите, воспитает эту личность, неповторимую и незаменимую? Кто добьется, чтобы звезды не чувствовали себя незаменимыми, ибо чувство личной незаменимости разъедает команду, как ржавчина железо? Кто задаст тему, в рамках которой и будут импровизировать милые сердцу болельщика виртуозы?
Не надо сталкивать лбами игроков и тренеров. Они необходимы друг другу. Необходимы спорту. Они - союзники, а не соперники. Они делают одно дело, вместе творят игру, вместе побеждают. Или проигрывают. Уж как получится..


Глава 6. "Большая поляна"

Режиссер Ленинградской студии документальных фильмов Виктор Семенюк, в свое время снявший картину о нашей сборной, пригласил меня на студию посмотреть материал своей новой ленты "Прощай и здравствуй, волейбол".
Название говорит само за себя - фильм ностальгический, в нем грусть-тоска по тому времени, когда жизнь в наших послевоенных дворах и парках крутилась вокруг волейбольного мяча, как Земля вертится вокруг Солнца. Так говорится в фильме, так начиналась в газете "Советская Россия" статья "Ностальгия по волейболу", положенная в основу сценария.
Сказано, на мой взгляд, излишне красиво, возможно, чересчур гиперболично, но в общем-то верно. И в довоенные годы (сужу об этом по рассказам ветеранов), и после войны (этому уже сам свидетель) не было игры привлекательнее волейбола. Болели и тогда больше за футбол, но играли чаще, охотнее - в волейбол. Играли во дворах, в парках культуры и отдыха, на стадионах. В ленинградском ЦГЩиО имени Кирова, в московском Центральном парке имени Горького надо было занимать очередь, чтобы сыграть через сетку. Играли на вылет, как тогда говорили - "на мусор".
Не гнушались парковым волейболом и асы, корифеи, короли. В главном столичном парке до войны "высаживала" всех команда, возглавляемая самим Чи-нилиным. В ленинградских парках после войны являли свое искусство Ульянов, Воронин, Эйнгорн. Тогда, да и несколько позже, в 50-х, начале 60-х годов, будущие мастера, олимпийские и мировые чемпионы, постигали азы волейбола на пляжах, во дворах, в парках. Двукратная олимпийская чемпионка Галина Леонтьева все летние вечера, затягивавшиеся далеко за полночь (благо июньские ночи в Ленинграде белые), играла под окнами своего дома в Автово, рядом с общежитием знаменитого- Кировского завода. Владимир Кондра первые уроки игры получил на площадке сочинского санатория, где работали его родители. Да что далеко ходить за примерами? И я сам, будучи школьником, рубился на площадках пляжа в'Репине.
Вся моя жизнь связана с волейболом: сначала - игрок, потом - играющий тренер, теперь - тренер. Естественно, что у меня к волейболу пристрастное отношение и меня могут заподозрить в преувеличении его былой популярности, в приписывании, ему той роли, какой он никогда в жизни не имел, не мог иметь.
В конце концов волейбол - всего лишь игра с мячом, одна из спортивных игр! Как может жизнь во дворах и парках, пусть даже только во дворах и парках, то есть послерабочая, послетрудовая, именуемая теперь скучным словом "досуг", кружиться вокруг волейбольного мяча? Что же - других интересов у людей не было, других забот и волнений? Что же - книг не читали, в гости друг к другу не наведывались, в кино не ходили, не влюблялись, не ссорились, не радовались, не горевали, не заводили детей, не тряслись над ними, не думали, как их одеть, обуть, досыта накормить?
Что говорить, жизнь человека и тогда была заполнена до краев заботами, страстями, делами, коих никогда не переделаешь. Тогда многого не хватало - страна недавно пережила страшную войну, и надо было все восстановить, возродить. Тогда спешили наладить жизнь, чтобы потом жить, "как до войны". А может, еще лучше, чем до войны... Только налаженная жизнь казалась вполне жизнью - достойной и настоящей. Ради нее стоило постараться, потерпеть. Сколько всего уже перенесли-пережили! Переживем и новые испытания, переживем, а уж тогда заживем!
Человек прикидывает и так и эдак, предполагает, мечтает, а жизнь тем временем идет, катится, несется. Одна жизнь, не делимая на подготовительный и основной периоды. Одна жизнь, в которой тугим узлом увязано и пережитое - горькое, печальное, - и мечтательное "заживем", всегда относимое к будущему времени, но происходящее с нами сегодня, сейчас, сию минуту.
В нашей послевоенной жизни не было достатка, не хватало самого необходимого. Но на ласку, тепло, участие, на радость она не была скупа. Люди, перенесшие вместе страшную беду, все превозмогшие, победившие в неслыханной войне, чувствовали свою силу, остро ощущали радость, и это чувство победоносности, обострившееся ощущение жизни сегодняшней и будущей, пусть даже не вполне осознанное, придавало всему, что тогда происходило, что наполняло наши дни, особый аромат, особый смысл.
Те дни, те годы - я возвращаюсь к предмету нашего разговора - непредставимы без волейбола. Мяч, летавший через сетку, натянутую меж двух столбов (деревьев, стоек), имел колдовское влияние на подростков, на юношей и девушек, уже задумывавшихся о семейной жизни, на молодоженов, на храбрых воинов, вернувшихся с полей сражений, на тех, кого тянуло друг к другу. А тогда тянуло друг к другу всех. Ну, не всех, но многих, подавляющее большинство: минувшие великие и грозные события сблизили людей, укрепили чувство локтя, узы товарищества, артельное, спаивающее, объединяющее начало.
Развлечений было негусто. Кино - каждую картину по десять раз смотрели. Танцы в парках культуры и отдыха под "Рио-Риту", под "Голубку" (она же - "Пало-ма"), спетую Клавдией Шульженко, под козинскую "Осень", под танго и фокстроты, неповторимо прекрасные, как юность: "Саша, ты помнишь наши встречив осеннем парке, на берегу?" И волейбол... Бесконечные битвы на прямоугольных земляных площадках, под купою деревьев, под танго и фокстроты, доносящиеся с соседней танцверанды.
Впрочем, одно другому не мешало. Саша, если он еще помнит те встречи, вряд ли забыл, какие страсти разгорались на волейбольных площадках. И в парках... И во дворах... Кого там только не встретишь... Цвет общества! Как сейчас - на модной премьере в модном театре! И хотя мы верим, что браки (счастливые) заключаются на небесах, тогда они - точнее романы, предшествовавшие им, - зарождались на волейболе
На волейболе, как теперь - в русской бане или - не менее модной сауне, встречались старые приятели, разделенные в повседневной жизни суетой и километрами большого города. На волейболе сходились люди разных поколений. Иа волейболе не только играли в мяч, а обменивались новостями, обсуждали события семейной, дворовой, городской, международной жизни, врезали по первое число "забуревшему", задравшему нос приятелю, договаривались пособить товарищу, попавшему в беду. На волейболе, говоря современным слогом, интенсивно и очень неформально общались.
Почему из всех игр, придуманных человечеством, люди победившей в войне страны, поднимающие ее из руин, материально нуждающиеся, но мечтающие о счастье для всех, тянущиеся друг к другу, выбрали именно волейбол и проводили долгие часы под окнами своих коммунальных квартир, в парках, небогатых аттракционами, на простейших волейбольных площадках?
Да потому, что волейбол - самая коллективистская игра на белом свете, самая демократическая. Для него не надо строить дворцов, дорогостоящих кортов, заводить целую индустрию по производству инвентаря. В него - на парково-дворовом, пляжно-дачном уровне - сравнительно легко можно научиться играть. Он, наконец, как я уже не раз упоминал в этой книге, людей не разъединяет, а, наоборот, сплачивает. Бегать трусцой, можно и в одиночку. В волейбол - один не поиграешь... Это, правда, привилегия не только волейбола, это роднит его с любой командной спортивной игрой.
Ничего не имею против остальных игр, но все-таки не случайно именно волейбол был повальным увлечением. С футболом и хоккеем его не сравнить: по отношению к ним большинство людей сегодня - болельщики, а волейболом тогда увлекались на иной манер - играя в него... На волейбольных матчах тогда не было просто зрителей. Каждый пришедший, скажем, в ЦПКиО имени Кирова, на московский стадион "Динамо" или на Зимний стадион в Ленинграде, умел играть в волейбол.
Я не преувеличиваю, хотя людям и свойственно принаряжать время своего детства, юношеские годы, освещать их дополнительным, сильным, но мягким светом, размывающим прозаические подробности, отсекающим тени, укрупняющим, возвеличивающим нечто для них важное, дорогое... У памяти - своя оптика, своя система подсветки: ее надо проверять документами, хроникой, чтобы свое, личное пристрастие, свою любовь не навязать ненароком всем, чтобы не укрупнить невзначай незначительное, не возвести в степень маловажное. Я проверил свою память - в просмотровом зале киностудии, наблюдая за кинохроникой послевоенных лет, пятидесятых годов.
Сегодня только "самый-самый" футбол, да и то не в Ленинграде и в Москве, а в Тбилиси и Киеве, собирает такую аудиторию, какую раньше собирали волей-' больные матчи. Вот забитая до отказа Западная трибуна стадиона "Динамо" в Москве... Август 1952 года, чемпионат мира: у женщин - первый в истории волейбола, у мужчин - второй...
Другая картина, ей тоже поболее тридцати лет, - открытие Зимнего стадиона в Ленинграде... Играют школьники, команды гороно и ВММА (Военно-морской медицинской академии). В ее составе мастера во главе с Эйнгорном, чемпионом мира. Что творится, что делается! Пацаны под восторженный рев публики весьма непочтительно обращаются со своими учителями. Хуже всех Воронину: он порывается раздеться и броситься на подмогу своим, поскольку вместе с Эйнгорном выступает за ВММА, но не решается это сделать, так как, будучи тренером гороно, должен вести игру школьников.
Болельщики выносят учеников Воронина на руках - да, еще не было в Ленинграде таких отчаянных, таких задиристых, таких умелых волейболистов-школьников! Из этой команды несколько игроков выйдут впоследствии в большой спорт, станут чемпионами страны, мира, Олимпийских игр. Не все, понятно, получат звания мастеров и заслуженных мастеров, но все сохранят привязанность к игре юности, не изменят ей, сберегут на всю жизнь.
Чемпионат мира - случай особый, и сейчас на него не надо загонять болельщиков палкой. Достаточно вспомнить, как ломились трибуны Дворца спорта "Юбилейный" на финальной части мирового первенства по волейболу среди женских команд в 1978 году... И открытие Зимнего стадиона не каждый день происходит, так что эту картину тоже нельзя считать типичной, показательной... А раньше волейбол имел своего постоянного, верного зрителя не только в праздники, какими можно считать чемпионат мира, международные встречи, туры чемпионата страны, Всесоюзную спартакиаду, но и в будни. Сейчас первенство Ленинграда по первой группе проходит при пустых и полупустых залах. Некогда же оно собирало многочисленную и весьма квалифицированную аудиторию, заслужить признание у которой было очень непросто.
Говорят, будто волейбол потерял свою зрелищность и вместе с ней - своего зрителя. Я уже высказывал мнение по поводу того, что такое зрелищность волейбола, поэтому не буду повторяться. Но если даже допустить, что как зрелище волейбол потускнел, все равно охлаж- дение зрителей к этой игре связано, по-моему, с другими обстоятельствами.
Первое и решающее - люди теперь меньше играют в волейбол, относятся к нему (не как наблюдатели, как участники) без прежнего пыла и рвения. Почему? Как говорит моя дочь, студентка, - "вопрос на засыпку". Но я не на экзамене, засыпаться не боюсь и в меру сил попытаюсь все же ответить на этот заковыристый вопрос.
Авторы фильма "Прощай и здравствуй, волейбол" опросили десятки людей (в картину, правда, вошло лишь несколько интервью), допытываясь, что же происходит с волейболом, почему падает его популярность. Примечательно, что ни один из опрошенных любителей волейбола, какого бы возраста он ни был, где бы ни жил - на Сахалине, в казачьей станице, в Грузии, в Подмосковье, - не усомнился в правомерности самой постановки вопроса, никто не возразил: "С чего вы, собственно, взяли, что волейбол непопулярен, что к нему охладели? Ведь у нас в стране занимается волейболом около шести миллионов человек. Это второй по охвату населения вид спорта после легкой атлетики..."
Да, никто не возразил - стало быть, тревогу авторов фильма разделяют многие. А как же тогда прикажете относиться к миллионам играющих согласно статистике? Что это - дутые цифры?
Дело тут вот в чем. Согласно установленному ныне положению в государственную отчетность, в графу "занимающиеся физической культурой и спортом", заносится всякий человек, кто двенадцать раз в году принимал участие в спортивных мероприятиях любого масштаба, включая посещение секций при школе, предприятии, Доме культуры...
Надо ли объяснять, что это ничтожно малая цифра? Что двенадцать занятий в году явно недостаточны для того, чтобы поддерживать себя в хорошем тонусе, не говоря уж об укреплении здоровья? Наши социологи предлагают называть сосчитанных таким образом людей не активными физкультурниками, а желающими заниматься физической культурой и спортом, но по ряду причин серьезно и постоянно ими не занимающихся.
Волейболистов тоже считают по общепринятой мето-, дике. Но, даже если предположить, что все шесть миллионов действительно включили в режим своей жизни волейбол, можем ли мы быть довольны? Ни в коем случае. Что такое шесть миллионов для нашей громадной страны? И потом, ностальгия по волейболу - это грусть-тоска не столько по оскудению рядов стойких волонтеров этой игры, сколько по угасанию душевного жара, прежней благорасположенности, прежней, чуть ли не всеобщей, потребности в этой форме общения и отдыха. Не количественный фактор беспокоит (хотя и он - тоже), а качественный...
Но как все-таки быть с вопросом - "почему?". Не подумает ли строгий читатель-экзаменатор, что я увиливаю от ответа?
Просто я не знаю его, единственного и исчерпывающего! Не могу принять за удовлетворительное такое, к примеру, довольно распространенное объяснение: "Когда волейбол ушел под крышу, в залы, он перестал быть игрой для всех".
Да, волейбол высшего уровня проходит теперь исключительно во Дворцах спорта, всевозможных спортивных комплексах. Ветер, солнце, всякие атмосферные помехи не влияют сейчас на игру мастеров. Им - удобнее играть, а зрителям - смотреть. И вряд ли стоит ожидать, что команды мастеров будут проводить свои турниры под открытым небом, как когда-то. Ведь и хоккей с шайбой на заре его возникновения у нас, когда он еще назывался канадским, шел на морозе, на открытых площадках... И фигуристы - сейчас в это просто трудно поверить! - вращались, прыгали, скользили под падающими с неба снежинками... Допускаю, что уход под крышу сузил круг почитателей волейбола, лишил его неповторимого паркового аромата, повлиял на вытеснение из дворов, из нашего быта. Но все это не первопричина. Жизнь изменилась. Мы изменились. И наше отношение ко многим вещам, установлениям, привязанностям тоже изменилось.
В просмотровом зале киностудии я стал свидетелем импровизированного "круглого стола", за которым его участники, мои земляки, люди моего возраста и постарше, те, что начали приобщаться к волейболу еще до войны, задавались теми же вопросами, что и я. В отличие от меня никто из пяти присутствующих профессионально со спортом, с волейболом не связан, хотя и по сей день с мячом не расстаются: играют для души, для здоровья. Один из них - кандидат физико-математических наук, старший научный сотрудник Арктического и Антарктического научно-исследовательского института Игорь Константинович Попов сказал:
— Почему так много значил для меня, для моего поколения волейбол в первые послевоенные годы? Да потому, что мы не разрывались между множеством заманчивых предложений, возможностей, как сегодняшние дети, потому что у нас не рябило в глазах от пестроты вариантов... Прямо скажу - тогда особенно нечем было заниматься после школы, на каникулах. В спорт тогда за ручку бабушки и мамы своих детей не приводили. Мы сами прибивались к своему берегу - кто к футбольному, кто к шахматному, кто к волейбольному.
Должен согласиться с полярником Поповым, участником 12 экспедиций в Арктику и Антарктику: изменение условий существования, разумеется, повлияло на наши привычки, привязанности, на уклад жизни. Раньше для очень многих горожан несколько часов в парке, на волейбольной площадке, были все равно что поездка за город, на природу.
Теперь же летом, в выходные дни (их, кстати, стало два в неделю), мы почти поголовно рвемся из Москвы, Ленинграда, Риги в лес - за грибами, ягодами, на пляжи Серебряного бора, Солнечного, Юрмалы. Как грибы после дождя, растут по всей стране вокруг городов всех масштабов дачно-садовые кооперативы, куда их владельцы добираются на собственных машинах. Вернувшись со своих приусадебных участков или из леса, с рыбалки, с пляжа, отдохнувшие и умотавшиеся (не без этого) за два выходных люди приникают к "ящикам" - глянуть надцатую серию детектива, или футбол из Испании, или хоккей из Канады, или волейбол из Киева (последнее крайне редко, но бывает).
Люди живут с каждым годом зажиточнее, у них все больше возможностей для заполнения своего свободного времени. Все больше возможностей и все меньше времени... Хронический цейтнот - наш спутник. Не успеваем читать хорошие, требующие труда ума и души книги. Не успеваем писать друзьям и близким письма. Не успеваем по работе. Не успеваем по дому.
Интенсивность жизни усилилась невероятно, число контактов, в которые вступает современный человек, увеличивается с каждым годом, нагрузка на психику возрастает. В часы отдохновения от трудов праведных людей уже не так, совсем не так тянет друг к другу, как раньше! Это сказывается на многом. Это сказывается и на волейболе.
Когда-то его называли дачным спортом - в поселках, где на лето снимали комнатки москвичи и ленинградцы, стук мяча заглушал все на свете, в том числе и дробь дятла на сосне. Сейчас в многочисленных дачно-садовых кооперативах мяч через сетку не летает: никому и в голову не придет расчистить место под площадку, врыть столбы... Все копаются у себя на участках, собирают клубнику, обрезают яблони, поливают цветы. Дятла теперь хорошо слышно. И стрижей, рас-секающих'воздух крыльями, и малиновок, и кукушку из ближнего леска. Целительны эти голоса, эти звуки для намаявшегося на службе, оглохшего от городского шума человека. Их ничем не заменить. Да и не надо заменять! Прекрасно, что люди возятся на земле: пусть больше будет всех этих садовых кооперативов.
И все же грустно моей душе оттого, что не слышу там, где отдыхают люди, стука мяча, радостных, оживленных голосов...
Что-то происходит с нашим волейболом - сетуют люди с экрана. А другие их поправляют: это с нами что-то происходит, а не с волейболом. Он уходит из жизни, когда мы уподобляемся кошке, которая гуляла сама по себе. Когда мы расходимся по своим углам, вылизываем их с пугающим тщанием. Когда теряем что-то очень важное - открытость, доверчивость. Когда слабеет в нас чувство локтя...
Время вспять не повернешь, какие-то изменения необратимы, и, возможно, правы те, кто считает, что никогда больше не будет волейбол столь же всепоглощающей страстью, столь же всеохватным увлечением, как в "старые добрые времена". Может быть, его ренессанс позади, а может быть - впереди: не берусь судить и загадывать. Убежден, однако, в том, что ставить крест на волейболе нельзя, что он не исчерпал себя ни как игра олимпийская, современная по всем параметрам, ни как игра миллионов: игра всех и для всех.
Но волейбол - не птица Феникс, сам он- не возродится. Мы, его давние поклонники и сторонники, в первую очередь должны помочь ему обрести былую популярность, возродить к нему интерес. Это особенно важно теперь, когда возросло внимание общества, государства к проблемам физической культуры, здоровья народа, когда идет рассчитанная на долгие годы работа по выполнению сентябрьского (1981 года) постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР "О дальнейшем подъеме массовости физической культуры и спорта".
Повсеместно ведутся поиски форм, методов, способов приобщения людей к физической культуре и спорту, воспитания у каждого человека потребности в культуре физической. Восстановительные центры при предприятиях, оснащенные тренажерами, оздоровительные ком* бинаты, атлетическая гимнастика, клубы любителей бега, велосипеда... День лыжника, бегуна, пловца, спортивных игр... Вчера еще - день, сегодня - неделя.
По мнению спортивных социологов, у нас наводятся мосты между физической культурой и спортом, используется все, что поможет осуществить стык между физкультурой и спортом, все, что поможет вчерашнему потребителю спортивных яств, доставленных на дом, на "блюдечке" экрана, стать активным творцом, участником, действующим лицом на празднике жизни.
Особенно рьяно взялись мы всем миром поддерживать всевозможные начинания: ФОКи (физкультурно-оздоровительные комбинаты) Белоруссии, лесные трассы здоровья Эстонии, велосипедно-охранную зону в литовском городе Шяуляй... Это естественно и закономерно: новое нуждается в поддержке, заботе, бережном отношении и распространении. Но в естественном нашем рвении - поддерживать все новое, рожденное самостоятельностью массового движения, - нам никак нельзя упустить из поля зрения, оставить попечением то, что верой и правдой служило долгие годы.
За тем "круглым киностолом" ветеранов волейбола, о котором я упоминал, выступал и мой старый друг, профессор, заместитель начальника кафедры терапии Военно-медицинской академии Олег Викторович Виноградский. Когда-то он играл в команде мастеров, а сейчас, на шестом десятке, два раза в неделю, в весьма высокоученой компании медиков, биологов, физиков, регулярно посещает зал спорткомплекса политехнического института на Выборгской стороне.
Не будем спрашивать маститого доктора, за что он любит волейбол, - влюбленные не знают, за что они любят. Поставим вопрос иначе: кому, выражаясь медицинским слогом, "показан" волейбол? Кому терапевт Виноградский может его "прописать"? г - Всем, - коротко и ясно отвечает Олег Викторович.
— А если подробнее?
— Волейбол - исключительно физиологичная спортивная игра, - поясняет профессор. - Он позволяет очень пластично варьировать нагрузки в зависимости от состояния здоровья. Его лечебно-оздоровительные возможности исключительны. Как верно отметил один мой знакомый (это камешек в мой огород), волейбол может стать палочкой-выручалочкой для всех, без исключения, групп здоровья.
Эта игра благотворно воздействует на сердечно-сосудистую, дыхательную, мышечную системы. Волейбол может быть - в умеренных дозах, под врачебным контролем - рекомендован больным атеросклерозом, гипертоникам, тем, кто страдает неврозами, кто нуждается в укреплении нервной системы. Его нагрузки переносятся легче, веселее, чем при занятиях циклическими видами спорта (тем же бегом), из-за того состояния неподдельного азарта, эмоционального подъема, которое вызывает игра и общение близких по душевному настроению людей. Волейбол помогает избавиться от хандры, дурного настроения, обрести уравновешенность, оптимистический взгляд на окружающий мир...
Ни одна игра не может сравниться по широте диапазона с волейболом. В трактовке лучших национальных сборных это - суператлетический, динамичный, скоростной спорт, предъявляющий повышенные требования к занимающимся, к их мышечному аппарату, нервной системе, выносливости, быстроте реакции, точности, координации. Кстати сказать, на этом, высшем, уровне волейбол вопреки общепринятым представлениям далеко не самая безопасная игра: по числу травм голено-стопа, коленного сустава, спины, по данным некоторых зарубежных исследований, волейбол превзошел футбол, баскетбол и даже хоккей! И в то же время врачи прописывают его людям, перенесшим серьезные сердечные заболевания, как прекрасное средство реабилитации, возвращения к полноценной жизни! Это, естественно, уже не тот волейбол, где высокоодаренные, специально подготовленные атлеты тренируются по нескольку часов в день на пульсе двести, где за трехчасовой матч делают по полторы-две сотни прыжков для удара и на блок, где за неделю турнира теряют в весе по пять-семь килораммов, причем отнюдь не "лишних"... Порох у 60-летних не тот, что у 20-летних, "завод" у 70-летних не тот, что в 30. Но, право, постоянные посетители "Клуба здоровья" при Центральном парке культуры и отдыха имени Кирова в Ленинграде получают от волейбола не меньше, чем молодые атлеты из команд мастеров.
22 года помогает людям поддерживать себя в форме, отодвигать старость, прибавлять, как кто-то удачно выразился, не годы к жизни, а жизнь - к годам, Владлен Михайлович Никулин. Опытный инструктор, тактичный педагог, доброжелательный открытый человек, он, как никто, знает, каким видам физической нагрузки ео подопечные (самому младшему из которых - за пятьдесят, а самая старшая недавно отметила восьмидесятилетие) отдают предпочтение.
Перефразируя известную песенку, Никулин говорит: "Гимнастика - хорошо, бег трусцой - хорошо, а волейбол - лучше". Для людей в пору зрелости (демографы определяют ее как промежуток от сорока пяти до шестидесяти) лучше пока ничего не придумано. Гимнастика у нас "подается" на первое, бег - на второе, а волейбол - на десерт. Волейбол у нас - самое лакомое лакомство. Все ждут, как дети, когда я скомандую: "Ну а теперь - поиграем!"
Кстати сказать, команды, составленные из подопечных Никулина, стали обладателями приза памяти вы- дающегося ленинградского волейболиста Владимира Ульянова, проводившегося в День спортивных игр в субботу и воскресенье - 3 и 4 июля 1982 года...
Сборная страны была в то время далеко от Ленинграда, и я лишь спустя несколько месяцев увидел на киноэкране, как проходил первый в истории города День спортивных игр. Из публикаций в печати, ленинградской и всесоюзной, я, правда, знал, что в процессе подготовки к этому дню в парках Ленинграда и его пригородов - Гатчины, Петродворца, Павловска, Пушкина, Зеленогорска - были отремонтированы, а кое-где заново построены площадки и корты, учреждены призы для победителей, массовых турниров. Так, в парке имени Бабушкина предприятия Невского района оборудовали на месте заброшенной поляны отличный спортгородок: три теннисных корта, баскетбольная, две волейбольные площадки, поле для мини-футбола...
Футболисты разыграли приз памяти спортивного радио- и телевизионного комментатора Виктора Набуто-ва, известного большинству любителей спорта вратаря футбольной команды мастеров ленинградского "Динамо", но, между прочим, еще и классного волейболиста и баскетболиста. Сейчас такие универсалы повывелись, а жаль!
Если уж заговорили об этом, замечу, что лучшими многоборцами-игровиками во все времена были волейболисты. Константин Рева выступал в дубле футбольной команды мастеров, Гиви Ахвледиани здорово играл в баскетбол, Владимир Кондра - техничнейший футболист, баскетболист и теннисист. Примеры можно множить и множить. Во всяком случае, волейболисты сборной СССР смело могут вызвать на соревнования по четырем игровым дисциплинам (скажем, футболу, баскетболу, гандболу, волейболу) любую нашу сборную по одному из этих видов и уверены в своей комплексной победе в четырехборье! Как писала газета "Советский спорт", "...в арены массовых соревнований по девяти игровым видам спорта превратились в первые выходные дни июля 15 парков города на Неве и его пригородов... В различных играх участвовали десятки тысяч людей самых разных возрастов. Только в финальных турнирах на призы парков померились силами более 5 тысяч спортсменов".
Читать об этом было приятно. Смотреть на это - не очень.
Несмотря на зазывные рекламные щиты у входа в Центральный парк, на объявления по радио, народу собралось негусто. Все свелось, по сути, к выяснению отношений между командами групп здоровья, которые и без того играют друг с другом по два раза в неделю. А за пределами спортгородка на трех "диких" площадках тем временем, судя по кинокадрам, шла игра не в пример более живая.
Однако этих неорганизованных волейболистов, тоже уже не юнцов, но все-таки более молодых, чем подопечные Никулина, почему-то не пригласили участвовать в розыгрыше паркового приза. И уж ничем нельзя ни объяснить, ни оправдать то, что в этом турнире, призванном стать вехой в истории ленинградского массового волейбола, не была представлена ни одна квалифицированная команда, хотя бы из числа участников клубного чемпионата Ленинграда. Кинематографисты поинтересовались у администрации парка, почему так произошло. Ответ был: приглашали, обещали, но никто не пришел.
Не очень весело, правда? И сейчас самое печальное: почти полное отсутствие юных лиц на площадках парка. Дедушки, бабушки - преимущественно. Отцы и матери - отчасти. А дети... Дети блистали своим отсутствием на волейболе, катаясь на водных велосипедах в прудах парка и до боли отбивая ладони на концерте популярных исполнителей - "Товарищ гитара" в Зеленом театре. И все-таки вернуть летающий мяч в парки и дворы, по-моему, не утопия, а вполне реальное дело. Естественно, оно требует внимания, заботы, заинтересованности и' - главное - практической организации!
А пока организаторы массового спорта примеряются пока обдумывают, с какого бока лучше за дело взяться, люди беспокойные, энергичные, неравнодушные к здоровью и душевному самочувствию - своему и своих близких, - не только ностальгически вздыхают по своей молодости, по ее играм, по главной и неотразимо привлекательной - волейболу, но, сговорившись меж собой, вербуя потихоньку-полегоньку в свои ряды новых сторонников, начинают собираться на пляжах, лесных полянах, в парках, спортзалах, комбинатах здоровья. Как и прежде, белая сетка, разделяющая площадку, оказывается великим объединителем. Как и прежде, летающий через сетку мяч заставляет сердца биться в унисон.
Как назвать эти возникающие повсеместно в последние два-три года объединения любителей волейбола, не зафиксированные ни в одном статотчете, не внесенные ни в один спортивный справочник, туристский путеводитель? Сами себя они называют по-разному. "Большая поляна" - под Москвой. "КЛЮВ" - в Солнечном, под Ленинградом... В "КЛЮВ" (клуб - любителей - юных - волейбола) принимаются, кстати, только граждане старше 50 лет.
"Товарищ" при Доме культуры железнодорожников в Петрозаводске, один из немногих волейбольных клубов, где владычествует молодежь, - школьники, студенты, молодые рабочие, комсомольские активисты под началом карельского журналиста Евгения Давыдова... "Березовские казаки" - секция Дома культуры совхоза "Ловягинский" в волгоградской станице Березовская, типичной глубинке: до областного центра - почти триста верст, до железной дороги - семьдесят... Ведет эту секцию, тренирует на общественных началах ивзрослую совхозную команду, и школьников врач-терапевт, молодой специалист, выпускник Волгоградского медицинского института, бывший капитан институтских волейболистов Сергей Текучев.
"Край света"... На курильском острове Шикотан есть вполне экзотический мыс - Край Света. На этом острове землю трясет чуть ли не триста раз в году. По тревоге "Цунами!" людей уводят в сопки. Так вот, там несколько десятков человек, предводительствуемые бригадиром грузчиков рыбокомбината, волейболистом-перворазрядником Виктором Блинохватовым, зимой и летом, весной и осенью, в тайфуны, снегопады, ливни собираются в местный спортзал и играют в волейбол всем стихиям назло...
Сами себя они называют по-разному, отличаются друг от друга по организации, квалификации (игровой) и возрасту, но все, по существу, представляют собой самодеятельные клубы любителей волейбола. Некоторые из них открыты при Домах культуры, физкультурно-оздоровительных комбинатах. Большинство же носит чисто самодеятельный характер, особенно те, кто летом и зимой (да-да, зимой!) собираются на волейбольную площадку под открытым небом. Их никто - ни спортобщество, ни ЖЭК, ни Дом культуры, ни родное предприятие (учреждение) - не вовлекал в "это мероприятие", не агитировал, не сплачивал. Они сами нашли друг друга, сами сплотились вокруг своей игры.
Самодеятельность населения в области физической культуры приобретает в наши дни размах, какого в последние, скажем, два десятилетия не наблюдалось. Возможно, не стоит преувеличивать распространенность самодеятельного движения, но нельзя не видеть эту тенденцию, нельзя ее недооценивать. Думаю, что решение проблем волейбола как игры общенародной лежит на пути соединения, сочетания самодеятельности, инициативы населения и разумной, гибкой организации дела теми кто призван заниматься развитием физической культуры и спорта.
Боюсь прослыть старым ворчуном, но, право слово слишком уж развилось иждивенчество у людей вполне дееспособного возраста, у молодежи! Самодеятельные клубы - всего лишь островки в океане. "Большая поляна", с ее двенадцатью площадками, истинный заповедник массового волейбола, собирающий по выходным несколько сотен рыцарей летающего мяча, - на всю колоссальную Москву одна... А большинство сидит в неге, в тепле и ждет, что спорт им доставят на дом, в упаковке дяди и тети из "Бюро добрых услуг", а им самим не придется даже рукой пошевелить.
Но это уже не спорт, когда кто-то другой шевелит за вас рукой! Надеяться только на "добрые услуги" со стороны - малопродуктивно и малоперспективно. Может быть, когда-то и будет так: сдан новый микрорайон, а под окнами дома - новенький, с иголочки, спортгородок, и, разумеется, ухоженная волейбольная площадка, и инструктор, выдающий новенькие, высококлассные мячи, и сетка блестит на солнце, и вас ждут не дождутся - выходите поиграть, поразмяться, пошевелиться...
До этого пока далеко, хотя трудно понять, почему все мы смирились с тем, что строители, нарушая распоряжения своего же Госстроя, сдают новые корпуса, новые жилые массивы некомплексно, делая благоустройство в последнюю очередь. А об обязательных спортплощадках, спорткомплексах часто и вовсе забывая...
Мы в сзое время не уповали ни на строителей, ни на жилконторы - мы сами делали площадки для волейбола, сами их прокатывали, поливали, подметали, размечали, сбрасывались на сетку, мяч. А ведь тогда это была серьезная трата! Существовали мы много скромнее... Так неужели сейчас нельзя по месту жительства, при парках, школах, на загородных базах отдыха, при спорткомплексах создавать волейбольные группы на принципах самоокупаемости, хозрасчета? Волейбол дешев: никому не разорительно оплатить свои тренировки два-три раза в неделю в спортзале соседней школы вечером, когда ребята уже разошлись по домам.
Однажды, готовясь к выступлению на партийно-хозяйственном активе Петроградского района, я вместе с другими спортивными работниками проверял, насколько загружены по вечерам спортивные залы школ Петроградской стороны. Выяснилось, что семьдесят процентов их пустует! А волейболисты жалуются: негде тренироваться, не хватает площадок...
Действительно, не хватает. Количество площадок, как ни удивительно, сокращается. Так, за 1981 год их число в стране, по данным Федерации волейбола СССР, сократилось на 3 тысячи. Дело в том, что построенные в микрорайонах, при ЖЗКах, они фактически бесхозны, за ними никто не ухаживает. Зимой еще кое-где заливают лед в этих "коробках", ребятишки гоняют шайбу. Но летом там никого не увидишь. А почему бы эти самые площадки - не все, а хотя бы некоторые, центральные для данного микрорайона, жилмассива, - не покрыть резинобитумом, не создать при ЖЭКах семейные, дворовые команды-секции, тренирующиеся на этих площадках?
Всю физкультурно-оздоровительную работу по месту жительства, на мой взгляд, должны направлять районные спорткомитеты. Сейчас они вынуждены заниматься дублированием того, чем и без них занимаются спортобщества, производственные коллективы физкультуры, - контролировать, как на заводах, фабриках, в учреждениях, институтах сдают нормы на значок ГТО. Организаторов и контролеров по этой части у нас хватает! Не лучше ли, не целесообразнее ли районному звену работников спорткомитетов стать подлинным организатором спорта семейного, дворового?
Не дают мне покоя кадры, снятые кинооператором в ЦПКиО, главном ленинградском парке. Нет, не так представлял я День спортивных игр... Праздник должен быть праздником: веселым, игристым, чтобы душа рвалась в полет, а тело - на волейбольную площадку.
Но оставим в покое праздник. В конце концов жизнь состоит не только из них. Да и праздники мы проводить умеем... Побольше выдумки, организации, и в следующий первый выходной июля, если надо, ударит волейбольный фонтан, словно в Петродворце! А как быть в остальные выходные? Как быть в другие месяцы и дни? Ведь когда-то каждый летний день в ленинградских парках был днем спортивных игр, хотя по этому поводу Главное управление культуры Ленгорис-полкома и горспорткомитет не принимали, как сейчас, совместного постановления?
Но, возможно, я напрасно обобщаю, и в других городах парки культуры и отдыха по-прежнему оазисы волейбола?
Свидетельствует доктор географических наук, москвич Сергей Кузнецов (его статья была опубликована в журнале "Спортивные игры"):
"Центральный парк культуры и отдыха привил горячую любовь к спорту тысячам юношей и девушек, навсегда подружил с ним. К числу таких вот навсегда завербованных принадлежу и я. Никогда не забуду "волейбольный ряд" Центрального парка культуры и отдыха в середине - конце тридцатых годов. Одна за другой выстроились 10 или 12 волейбольных площадок, которые, по мнению специалистов, считались одними из лучших. Площадки ЦПКиО жили полной жизнью. Сюда приходили лучшие волейболисты страны. А мы, мальчишки, плотной стеной обступали эти площадки и следили за каждым движением. Ну а потом сами начинали играть. Благо для этого парк предоставлял все возможности - площадки, инвентарь и даже, помнится, обувь напрокат.
Так и жил "волейбольный ряд" ЦПКиО - без передышки, без отдыха, не снижая темпа. Все 12 площадок были как бы разными классами своеобразной волейбольной академии. "Зеленые" новички начинали с самых крайних, но постепенно росло мастерство, и многие доходили до первых площадок. Так случилось и со мной. Незадолго до войны я уже стал выступать за команду мастеров "Наука". Волейбол остался со мной на всю жизнь. И даже сейчас, когда мне уже перевалило за 50, я нередко выхожу со своими учениками и сотрудниками на волейбольную площадку...
Иду по весеннему парку - парку моей молодости, и странная тишина в "волейбольном ряду" вызывает все большую досаду. Сегодняшний спорт стал гораздо организованнее, появились сотни и тысячи спортивных школ, в том числе и волейбольных, секций в обществах и ведомствах. Но то, что может сделать для подлинно массового волейбола парк культуры и отдыха, едва ли под силу кому-либо другому. Я уверен, парки культуры и отдыха во всех больших и малых городах должны вернуть себе роль и славу жизнедеятельных спортивных центров, боевых организаторов спортивных тренировок и состязаний, и прежде всего по спортивным играм..."
А вот еще одно свидетельство - директора Института эволюционной морфологии и экологии животных, зоолога с мировым именем, академика Владимира Евгеньевича Соколова, игравшего в первые послевоенные годы за команду мастеров московского "Локомотива" (беседа с ним была опубликована осенью 1982 года в газете "Советская Россия"):
"Обидно, что забывается хороший опыт прежних лет. Вспомните, сколько людей играло в волейбол в парках Москвы. А теперь? Разве вы увидите такое паломничество, которое пережили в свое время волей- больные площадки в Сокольниках, в ЦПКиО имени Горького? Непонятно, что мешает возродить те добрые традиции. Если не хватает желания и времени у штатных физкультурных работников, почему бы тогда не привлечь к организационной работе общественников? Уверен, сотни бывших спортсменов с готовностью откликнулись бы на призыв о помощи. Прояви побольше инициативы, выдержки люди, которые по своему служебному долгу обязаны заботиться о развитии массового волейбола, и разговоры о его недугах, вероятно, совсем прекратились бы. А главное - десятки тысяч ребят и взрослых обрели бы отличную возможность с пользой для души и тела проводить свой досуг".
Известные ученые, люди одной, волейбольной страсти, подсказывают правильный выход из положения. Но, соглашаясь с их программой возвращения волейбола на открытые площадки, в парки, хочу предостеречь от излишней заорганизованности всего этого дела (дело-то, не забыть бы, тонкое, специфическое - как-никак игра), от чрезмерной регламентации и бюрократизации.
Самодеятельные волейболисты, насколько я знаю, боятся этого как черт ладана. Отчасти потому многие из них не явились на розыгрыш призов парков в первый День спортивных игр, предпочитая обжитые лесные поляны в Комарове (тут в надежных местах они и сетки с мячами прячут), пляжные площадки в Репине.
— Знаем мы эти мероприятия, - сказал мне механик-наладчик одного из ленинградских заводов Анатолий Чигаркин. - Справку о состоянии здоровья, заверенную врачом, с печатью, принеси, форма чтоб у всех была одинаковая, возраст игроков примерно один и тот же... А в лесу от нас никто ничего не требует! Проснись и пой, приезжай на нашу поляну и играй сколько душе угодно...
Немножко попахивает анархией, но не прислушать- ся ли к старому (собственно, почему старому? Анато- ; лию еще и сорока нет!) волейболисту, ленинградскому рабочему, бригадиру, строго соблюдающему дисципли- ' ну на производстве, но желающему отдыхать как ему хочется и можется? Замечу, что в термосах Чигаркина j и его собратьев по работе и отдыху - горячий чай, а не горячительные напитки, которыми тонизируют себя '.* иные любители загородного отдыха...
Стоит, по-моему, прислушаться и разыгрывать призы в парках не один раз в год, а почаще, для всех без исключения посетителей. Команды могут быть смешанного состава - наполовину мужские, наполовину женские; неполного состава - четыре, пять человек. Скажу крамольную, с точки зрения О. В. Виноградского и его коллег, вещь: от желающих сразиться не надо требовать справки о состоянии здоровья. И сетку можно опустить пониже. И делить команды по возрасту не надо.
Побольше - "можно", поменьше - "нельзя", и, глядишь, волейбол снова обретет права гражданства в наших парках культуры и отдыха.
А для начала - почему бы им, паркам, не взять шефство над соревнованиями команд ветеранов волейбола? Группы здоровья там - это, конечно, хорошо, но надо замахнуться и на нечто большее. Есть еще порох у ветеранов, их игры собирают множество зрителей, но, скажите на милость, где можно это увидеть? В Ленинграде, во всяком случае, не увидишь. А жаль...
Для пропаганды волейбола истинные мастера, даже оставившие большой спорт, могут сделать многое. Могут сделать и делают. Федерация волейбола Советского Союза, которую возглавляет лауреат Государственной премии СССР, видный металлург, в прошлом мастер спорта Юрий Васильевич Торшилов, человек очень энергичный, инициативный, с деловым размахом, в последнее время активизировала работу среди ветеранов (советом теранов ПрИ президиуме Федерации руководит заслуженный мастер спорта подполковник Георгий Георгие-внЧ Мондзолевский).
Местом проведения всесоюзных турниров ветеранов стал город Обнинск Калужской области. Студенты и ученые традиционно любят волейбол. Не случайно он проводится в одном из центров науки страны во Дворце культуры "Квант". Не случайно у обнинских физиков волейбол - спорт номер один. Не случайно в составах команд ветеранов Москвы, Киева, Харькова можно увидеть докторов и кандидатов наук, заведующих кафедрами, преподавателей вузов, сотрудников НИИ.
Что особенно приятно: с балкона спортзала за бабушками и дедушками - моложавыми, подтянутыми - внимательно наблюдают воспитанники местной волейбольной ДЮСШ и ребятишки "Факела", команды средней школы № 3. Бессменный организатор этих турниров, председатель Обнинской федерации волейбола, кандидат технических наук Владимир Иванович Лепен-дин рассказал, что последний турнир ветеранов отечественного волейбола проходил у них в декабре 1982 года, и от зрителей не было, как обычно, отбою.
Не только не потускневшим с годами мастерством ведущих волейболистов разных поколений - Георгия Мондзолевского, Виталия Коваленко, Юрия Пояркова, Розы Салиховой, Людмилы Булдаковой - запомнился он обнинцам, не только победой мужской сборной Москвы и женской Киева, но и лекциями о современном волейболе, показательными выступлениями мастеров в коллективах физкультуры, на заводах, в институтах и школах.
Но турниры в Обнинске бывают раз в году, да и то многие волейбольные центры - к примеру, Ленинград и Одесса - на них не представлены. А в остальное время? Вот почему я и предлагаю нашим паркам протянуть руку ветеранам волейбола, пригреть их и обла- екать. Ветераны - люди вежливые: протянутая им рука в воздухе не повиснет...
Хорошо, что на игры старших ходят мальчишки и девчонки. Хорошо, что в том же Обнинске есть "Факел". А всесоюзного детского волейбольного клуба "Летающий мяч" - по типу "Золотой шайбы", "Кожаного мяча" - у нас до сих пор нет. Вот где нужна кооперация комсомола и спорта, ЦК ВЛКСМ и Спорткомитета СССР! Жаль, что ни один из авторитетных деятелей волейбола не обладает кипучим общественным темпераментом, ядерной энергией и всепроникающим, всех и вся возбуждающим, публицистическо-про-пагандистским даром славного нашего хоккейного тренера Анатолия Владимировича Тарасова. Канадцы поместили его портрет в галерее славы Музея хоккея - за выдающийся вклад в тактику игры.
А будь моя воля, я бы ему на родине памятник поставил за те гимны, что он пропел своему хоккею, за то, что ими заслушались миллионы советских мальчишек, стали бредить хоккеем и дали отечественному спорту Макарова, Крутова, Фетисова, Ларионова, продолжающих победные традиции Боброва, Старшинова, Фирсова...
Обидно - повторю за академиком Соколовым, - что забывается хороший опыт прошлых лет. Свой, домашний, отечественный... Неправильно, когда не используется и чужой хороший опыт. Думаю, много поучительного можно бы извлечь из организации массового волейбола в Японии. Японцы не считали и не считают для себя зазорным учиться у советских сборных приемам и методам ведения игры в нападении и на блоке. Почему же нам не присмотреться внимательнее к тому, как отлажена вся система массового волейбола в Японии?
Парадоксально, но факт: ведущ"х советских мастеров волейбола в Японии знают куда лучше, чем у нас дома. Встречи советской и японской сборных в рамках традиционного весеннего турне нашей команды по Японии, матчи Кубка мира полностью транслируют по телевидению на всю Японию. Выпускается специальный, прекрасно иллюстрированный журнал "Волейбол", постоянно представляющий чемпионов мира - советских волейболистов.
В Японии проводят по телевидению уроки волейбола. Любовь японцев к этой игре, интерес к своему соседу - Советскому Союзу, к русскому языку хорошо использовал диктор Центрального телевидения Владимир Ухин. В Москве с экрана он рассказывает малышам сказку на ночь, а в Токио, будучи в многомесячной командировке, вел по телевидению уроки русского языка и один из них целиком посвятил подаренному ему сборной СССР волейбольному мячу.
— Никакой из моих уроков не получил столько восторженных отзывов,- вспоминал уже в Москве Ухин,- как тот, что назывался "Мяч сборной СССР"...
В Японии культивируются две разновидности волейбола: одна - знакомая всем нам и вторая - сугубо своя, национальная, когда на площадке увеличенных размеров играет в команде 9 человек, причем переходы запрещены, высота сетки - 225 сантиметров. Чемпионаты национальные проводятся и по "тому" волейболу, и по "этому". Соревнования - в национальном масштабе - проводятся не только для высших дивизионов, ко и для команд ветеранов спорта, школ, семей и - такого нет нигде, кроме Японии, - только для замужних женщин: так называемые турниры "мама-сан". В школах и колледжах читаются лекции о том, как лучше играть в волейбол, как научиться получать от него удовольствие...
Когда мы возвращались из Японии, с Кубка мира, наш волейбольный президент Юрий Васильевич Торши-лов сказал мне: "Правильно японцы вопрос ставят. Надо научить людей получать удовольствие от волейбола - тогда они будут играть в волейбол". Где и как это сделать в наших условиях? В школах? Но школьные программы отводят на волейбол всего-навсего 10 часов. С помощью учебного телевидения (66 процентов японских школьников изучают волейбол с помощью телеуроков, а 18 процентов - просматривая специальные мультяшки)? Но наше телевидение держит волейбол в черном теле. С помощью энтузиастов, руководителей самодеятельных клубов?
А ведь надо, очень надо научить получать удовольствие от волейбола не только высоконьких, ладных да пригожих юных молодцов, которых с распростертыми объятиями примет любая специализированная детская спортшкола, спортинтернат, а и близоруконьких, косо-лапеньких, сутуленьких. Волейбол их выпрямит, сделает ловкими и уверенными в себе. Тут есть над чем всем нам поломать голову.
"Жизнь в наших послевоенных дворах и парках крутилась вокруг волейбольного мяча, как Земля вертится вокруг Солнца.А завтра?Будет ли так завтра?"
Этим заканчивается новая картина Ленинградской студии документальных фильмов "Прощай и здрав ствуй, волейбол".
Когда снимался фильм, когда я завершал работу над книгой, Ленинградский исполком городского Совета народных депутатов принял постановление по развитию массового волейбола, куда вошли некоторые из высказанных здесь мыслей и предложений. Что ж, это хороший пример для других городов страны, симптом отрадных перемен...
Так возвращайся же поскорей в наши дворы и парки, старый добрый друг - волейбол. Мы соскучились по тебе!


Глава 7. О чем еще мечтать?

Послесловие, написанное на полпути от одной Олимпиады до другой.
Каждое утро на сборах начинается с зарядки и обязательного взвешивания. Сойдя с весов, почесывает голову Зайцев, недовольно хмыкает Селиванов: полтора лишних килограмма - придется подвигаться сегодня побольше, десяток дополнительных кругов по стадиону сделать да не тянуть боржоми и сок как насос... Остальные - в норме. Наши тренировки подсушивают игроков основательно!
Медицинские весы на базе отрегулированы точно, их показаниям можно верить. Но они не все показывают. Духовное ожирение, например, не .регистрируют. Человек раздувается от важности, бронзовеет на глазах, становится тяжеловесно-маститым, а они молчат, не бьют тревогу... Насколько облегчилась бы участь тренера, будь у него под руками аппарат, сигнализирующий об отяжелении команды под бременем побед! Но нет такого аппарата, и даже углубленное медицинское обследование спортсменов здесь бессильно помочь.
Все время выигрывать - вредно. Игроки слушают тренера, но не слышат его. Он их призывает мобилизоваться, он их стращает ("ваши победы всем соперникам надоели, на вас теперь полезут, у вас теперь очень серьезные конкуренты..."), а им не страшно, их этими доводами не проймешь: и раньше тренер то же говорил, а ничего, обошлось... В глаза, конечно, никто не скажет, да и про себя не все так думают, но в подсознании это шевелится, управляет поведением игроков, и они уже начинают бережливее тратиться на трени- ровках, хуже настраиваются на игры: чувствуют себя чемпионами.
Вообще-то чемпиону - Европы, мира, Олимпиады - и положено чувствовать себя чемпионом! Гордость за большую победу, уверенность в себе, спокойное сознание своей силы, высоты достигнутого мастерства отличают подлинно больших спортсменов - не калифов на час, не счастливчиков, которым однажды подфартило. Истинные чемпионы, как правило, очень уверенные в себе люди. Нельзя допустить, чтобы эта уверенность покинула их. Радость согревает человека, занимающегося очень тяжелым делом - большим спортом, гордость и уверенность перерастают в игровую мудрость.
Но нельзя допустить и другого: перехода уверенности в самоуверенность крайней степени, самовозвеличивания, зарождения в душах ощущения незаменимости, непогрешимости.
Все время выигрывать - пагубно. Надо и проигрывать. Иной проигрыш - целительнее лекарства, доходчивее любой тренерской проповеди.
Что, однако, означает "надо проигрывать"? Разве суть спорта не в стремлении к победе? Разве тренер не должен настраивать своих учеников только на выигрыш? Должен. Но бывают обстоятельства, когда команде нужна основательная встряска, ледяная купель проигрыша, чтобы кровь по. жилам побежала быстрее, чтобы смыть благодушие, затянувшееся состояние после-победной эйфории.
Несколько раз в сезон я устраиваю своим чемпионам эту ледяную ванну. Иногда обходится без моего вмешательства, и благодарить надо только противника. Но чаще всего я сознательно веду игру так, чтобы нам сегодня (разумеется, это происходит только в неофициальных соревнованиях) врезали. Как я такое делаю, раскрывать не буду, поверьте на слово, все выглядит очень естественно... (Никогда, само собой, не приказы- ваю специально проигрывать - это неспортивно, непедагогично. Да и какой прок от игры в поддавки, когда нужна встряска, ощутимый удар по самолюбию?)
К этому сильнодействующему средству пришлось прибегнуть в период подготовки к Олимпиаде-80. Моими стараниями наши проиграли сборной Чехословакии. Встряхнулись, какое-то время помнили о поражении, но вскоре начали его забывать. Требовался более мощный воспитательный массаж. Я бы сказал - педагогическая пощечина, от которой долго горит щека. Обида, которая уязвляет самолюбие, задевает достоинство мастеров... И мы получили ее, причем на этот раз все было чисто, я противнику не подыгрывал.
...Произошло это в Бельгии. Организаторы предолимпийского турнира попросили нас встретиться вне его рамок со сборной Румынии, сильной, омоложенной командой. Наши отнеслись уважительно к соперникам и довольно-таки легко победили. Через несколько дней - вторая встреча, уже в ходе турнира. Румынских волейболистов не узнать: бьются так, словно от исхода матча зависит их судьба. За счет превосходства в классе наши все-таки выходят вперед, ведут в двух партиях по 14: 10, в третьей - 14: 11, но ни разу не могут поставить победной точки. 0:3 - нокаут, пощечина.
Иная победа радовала меня меньше, чем это сокрушительное поражение. Правда, удовольствие я постарался скрыть, устроил своим в раздевалке разнос, всем видом показал, как раздосадован, сокрушен, недоволен ими...
Бельгийские газеты раздули из нашего поражения суперсенсацию. Я на все корки расхваливал румынскую команду, говорил, что у них хорошие шансы обыграть чемпионов Монреаля - поляков. (Румыния и Польша на Олимпиаде должны были выступать в одной подгруппе, а мы - в другой). И, ругая сверх меры своих, и возвеличивая, тоже чрезмерно, наших обидчиков и ве- роятных конкурентов по будущему олимпийскому турниру, я настраивал команду на возможный матч со сборной Румынии в финальной части Олимпиады и тех же румынских волейболистов - на противодействие польским и другим возможным претендентам на медали.
"Золото" Олимпиады-80 большинство специалистов заранее отдавало сборной СССР. С одной стороны, это мешало нам и заставляло тренеров прибегать к искусственным встряскам. С другой, всеобщая уверенность в нашей окончательной победе сослужила нам добрую службу. Спортивное руководство, обычно болезненно реагирующее на любые поражения сборных даже в неофициальных встречах, в канун особенно ответственных соревнований - таких, как Олимпиада, -на этот раз не дергало, не устраивало накачек. У нас, тренеров сборной, установились доверительные отношения с руководителями союзного Спорткомитета, о нас заботились, как никогда, нам доверяли, в нас верили.
Это была первая Олимпиада в моей жизни. Для большинства ребят - вторая, для Кондры - третья. Все титулы мирового волейбола были уже в наших руках. Все, кроме самого почетного - чемпионов Олимпийских игр. Другой мысли, как победить в Москве, другого желания, как вернуть после долгого перерыва Родине олимпийское "золото", у нас не было и не могло быть. Мы, игроки и тренеры, чувствовали свою ответственность перед страной, народом, советским спортом, отечественным волейболом за свое выступление на XXII Олимпийских играх.
У меня, назначенного старшим тренером после неудачи сборной на предыдущей Олимпиаде, имелся еще и дополнительный груз ответственности перед игроками. Три года мы были вместе, три года сблизили нас, научили верить друг другу. Я знал, что могу положиться на них, они знали, что могут довериться мне.
Команда наша возрастная, очевидно было, что части игроков не представится больше возможности участво- вать в Олимпиаде, придется проститься после московского турнира с волейболом. Они переживали за свое выступление особенно остро. Я обязан был уберечь их от перегрузок, не форсировать подготовку, подвести команду к пику формы своевременно.
Но нельзя было допустить и того, чтобы игроки раньше срока перешли на щадящий режим, начали, что свойственно опытным мастерам (чаще всего это происходит бессознательно), придерживать себя, экономить силы и эмоции на тренировках, дабы не растратить их до главных событий. В таких случаях мне приходится говорить им: "Рано начали беречь себя. Когда надо - мы вас пожалеем". Игроки знают, что я держу слово и сбрасываю нагрузки своевременно, чтобы люди успели отойти перед соревнованиями от тяжелой работы, чтобы у них появился голод на мяч, на игру.
Приходилось напоминать об этом и во время предолимпийской подготовки, но скорее ради профилактики, чем по действительной надобности. Ни один из кандидатов не давал повода для упрека в том, что недорабатывает, уклоняется от нагрузок, тренируется не с полной отдачей. Если все же я замечал, что кто-то выбивается из общего ритма, то выяснялось, что он нездоров, но скрыл от тренера и врача недомогание, чтобы не пропустить тренировку, не упустить дорогое время для приведения себя и команды в состояние высшей боеготовности. Работали все истово, подвижнически, самоотверженно, в полной мере проявили свою гражданскую и человеческую зрелость, высокое патриотическое чувство.
Наши соотечественники, сотни миллионов людей планеты видели Москву летом 1980 года на экранах своих телевизоров, с восторгом наблюдали соревнования на олимпийских аренах. По всеобщему признанию, ни одна Олимпиада не была так блестяще организована, как Московская. Не возьмусь описывать олимпийскую Москву, конкурировать с книгами о нашей Олимпиаде, фильмами, запечатлевшими те прекрасные дни. Скажу коротко: счастлив тот, кто летом восьмидесятого был в Москве, видел Олимпиаду, выступал на ней. Это на всю жизнь, это точка отсчета, мера для всего, что еще предстоит сделать, свершить...
Надо ли говорить, как насыщена была жизнь олимпийского города, его арен, его деревни? Олимпийской деревни, где живут приехавшие на соревнования спортсмены из разных стран? Там - это признали все гости - были созданы идеальные условия для полноценного отдыха, для жизни. И все-таки некоторые тренеры наших сборных, опасаясь чрезмерного ажиотажа, многолюдства деревни, того, что кто-нибудь из какой-нибудь делегации пожелает вдруг отметить карнавалом свою победу, решили жить со своими подопечными не в деревне, а на загородных базах: подальше от шума городского и деревенского. Мы тоже могли жить в Новогорске, вдали от всяческой суеты, но по здравому размышлению на это не пошли.
Я хоть и не бывал прежде на Олимпийских играх, зато трижды как игрок участвовал в финальной части наших всесоюзных спартакиад. Тогда (в 1959-м, 1963-м, 1967-м), кстати, финалы Спартакиад народов СССР проводились в одно время, в одном месте, по всем видам, что делалось совершенно правильно, что придавало особую торжественность нашим праздникам спорта и повышало их значимость.
Мы, спортивная делегация Ленинграда (как и делегации союзных республик), жили под одной крышей, переживали друг за друга, были настроены на победу не только личную, не только своей волейбольной (ватерпольной, баскетбольной и т. д.) сборной, но и проникались духом общекомандной борьбы, в комплексном зачете. Нам, игровикам, было по нутру это общекомандное чувство, включенность в борьбу за общую победу. Мне лично подключенность ко всем нашим давала дополнительные силы, и лучшие свои матчи я сыграл не на чемпионатах, а в спартакиадных турнирах...
Я помнил свое давнее спартакиадное ощущение и полагал, что нельзя искусственно изолировать команду от нашей, советской делегации, от насыщенной, под стать напряжению спортивной борьбы, жизни олимпийской деревни. Ведь последние недели перед турниром мы жили, как отшельники, в лесу, на прекрасной спортивной базе под Гомелем, и хотели побыстрее окунуться в кипение страстей, в водоворот переживаний и забот за своих товарищей из других команд, за всю нашу делегацию.
Никогда я не видел своих волейболистов в таком приподнятом, праздничном настроении, как -в те дни в олимпийской деревне. Первое время даже опасался, не перегорят ли они. Ведь волейбольный турнир длительный, а Олимпиада меж тем идет полным ходом, и каждый день чествуют новых чемпионов, и у ребят это откладывается в сознании, и они возбуждаются, а им еще играть и играть... У них на пути к цели сделан уже первый шаг... второй... третий... Но это еще не все, главное - впереди. Не выплеснуть бы эмоции раньше срока, не потратить бы нервную энергию!
Но все получилось как нельзя лучше. Не только по деревне наши ребята ходили в приподнятом настроении, но и на Малой спортивной арене Центрального стадиона имени В. И. Ленина играли духоподъемно, с настроением. До этого турнира я не видел нашу команду в более блестящей форме! Еще дважды подобный свет озарял игру советской сборной - на Кубке мира-81 и на чемпионате мира-82. Но поймана была нашими волейболистами такая игра - точнее, не игра, а состояние духа, позволяющее творить такую игру, - летом 80-го года, в олимпийской Москве.
Как и два года спустя в Аргентине, мы не проиграли в Москве ни одной встречи, уступив лишь две партии за весь долгий турнир. В символическую сборную миражурналисты включили сразу четырех наших волейболистов - Савина, Зайцева, Дорохова, Молибогу. Кроме них, еще Златанова (Болгария) и Гавловского (Польша). Одним из лучших наших матчей был полуфинал со сборной Румынии. Настраивать свою команду (помните турнир в Бельгии?) мне не пришлось. Румынский тренер Николае Сотир сказал на пресс-конференции, что советская команда показала в тот день совершенную игру. Ну, совершенную - не совершенную, но играли наши действительно здорово...
Труднее пришлось в финале. Ни поляки, ни кубинцы (тех и других мы считали основными конкурентами) не сумели пробиться в финал. Золотые медали Олимпийских игр мы оспаривали в поединке с болгарами. Психологически соперники находились в неравных условиях. Болгары, пробившиеся на Олимпиаду через отборочный турнир, сокрушившие в полуфинале чемпионов Монреаля - польских волейболистов, перевыполнили свою программу-максимум и могли позволить себе играть в полное удовольствие: терять им было нечего. А у нас была единственная цель - победа.
Мы не скрывали этого, мы четыре года после Монреаля не переставали думать о ней. Напряжение было велико, очень велико... В каком другом матче поймал бы наш Молибога мяч прямо с подачи и бросился с ним к судье? В каком другом матче ветеран болгарского волейбола Златанов действовал бы словно в дни своей молодости? В каком другом матче ставится на кон так много, как в финале олимпийского турнира?
Надо пройти через все это, через годы ожиданий, чтобы понять, почему у нашего капитана Зайцева, у любого другого игрока сборной, у меня, тренера, первые часы после самой долгожданной победы не было в душе ни восторга, ни ликования, ни особой радости. Все это приходит позже, а сначала тобой овладевает страшная опустошенность, оцепенелость.
Потом является радость, но недолго ты живешь в ее чистом пламени: в голову лезут непрошеные мысли о том, что же команде и тебе делать завтра, какой план составить на новый сезон, когда ребят собирать, кого собирать... Злишься, костишь себя: экий ты, право, деловой, запрограммированный, ни о чем другом уже и думать не можешь, чувствовать по-человечески разучился... Выбрось все из головы, наслаждайся жизнью, госпожа Удача не любит хмурых избранников, незачем ее гневить!
Да, удовлетворение есть, но радости безоглядной нет: заботы примешиваются, накладываются, задвигают ликование куда-то в глубь души. И все чаще спрашиваешь себя: что-то будет дальше? Как-то будет?..
1 августа 1980 года в 21 час 24 минуты бельгийский арбитр Демарсен дал свисток, возвещая о завершении последнего матча олимпийского волейбольного турнира Болгария - СССР. Через десять дней, забрав с собой жену и дочку, я уехал на эстонское озеро - порыбачить, полечиться тишиной и остановленным током времени, ибо нигде так не останавливается время, как на рыбалке, на лесном озерке. Трудно, правда, в Эстонии найти озерко, где бы каждого окуня не караулило по два рыбака, но друзья все же нашли, увезли в тихое местечко, безлюдное и рыбное.
Клевало отменно, но даже хороший клев, даже божественная рыбалка, обычно превращающие обугленную головешку в нормального человека за каких-нибудь несколько дней, на этот раз не сумели прогнать все посторонние мысли, не дали полного успокоения. Слишком велико, очевидно, было перевозбуждение, чтобы снять его за 20 дней рыбалки... Слишком много забот несло нашей сборной очередное олимпийское четырехлетие...
В обозрении, опубликованном "Советским спортом" по горячим следам Московской олимпиады в августе того же 80-го года, говорилось: "Воздавая должное выдающемуся успеху нашей команды, нельзя не думать о ее будущем. Что скрывать: вряд ли ее состав сохранится на следующий цикл".
Людей, спешащих с категорическими выводами, друг нашего дома, хирург, женщина решительная и ироничная, осаживает: "Вы погорячились, молодой человек..." Обозреватели тоже погорячились: прошла уже половина цикла, а олимпийский наш состав и не думает уходить в отставку. Победы в послеолимпийские годы добыты нашими олимпийскими чемпионами. Не только ими одними, но ими по преимуществу... И к XXIII Олимпийским играм готовится команда, в рядах которой немало чемпионов Московской олимпиады, и им, что скрывать, придется вынести на плечах основную тяжесть борьбы.
Если к Олимпиаде сохранится стартовая шестерка аргентинского чемпионата мира (это не исключено), то средний возраст игрока в 1984 году будет 28 лет. Что и говорить - возрастная команда... Правда, и в Москве наша сборная была в этом отношении солиднее других: ее средний возраст несколько превышал 27 лет, Но это средний возраст всех 12 человек, а стартовая шестерка была по этому показателю чуть ли не моложе всех...
С резервами у нас пока дело обстоит похуже, чем четыре года назад. Проблема резервов для сборной страны остается нашей главной проблемой.
Для меня как тренера нет мучительнее процедуры, чем за несколько дней до отъезда на очередной чемпионат объявить на сборе окончательный состав, назвать двенадцать едущих и трех-четырех остающихся, не попавших в состав. Объяснить непопавшим, почему мы не берем их, очень трудно. И спортивный принцип отбора соблюден... И мы, тренеры, уверены, что взяли сильнейших... Но тот, кто работал не щадя себя, однако был переигран более способным, более расторопным, более нужным команде из-за дефицитности его амплуа волейболистом, разве он в чем-то виноват, разве ему не обидно? Я сам бывал в сборной в положении игрока* которого не берут, и хорошо представляю, как страдает оставляемый человек, как мучительно переживает.
Эта процедура повторяется перед каждыми большими соревнованиями. И каждый раз я мучаюсь, объявляя состав, называя едущих и остающихся. Нелегко отсекать трех-четырех кандидатов, дублеров в основном. Так что же говорить о расставании с игроками, с которыми сроднился, прошел долгий путь и добился всего, о чем только можно мечтать?
Естественно желание тренера опираться на тех, кто не подводил и не подводит, понятно его стремление оставить этих людей в команде как можно дольше. Будь только моя воля, со многими из них я бы не расстался до конца жизни, как не расстаемся мы со старыми верными друзьями.
Но национальная сборная не просто компания друзей: ей доверено защищать спортивную честь страны, и ее наставник должен в первую очередь руководствоваться государственными соображениями, исходить из высших интересов доверенного ему дела. А раз так - я, старший тенер сборной, не имею права жить только сегодняшними интересами команды, не могу не думать о критическом возрасте части игроков, о том, что скоро они, возможно, не выдержат и надо загодя подготовить им смену, не могу не заботиться о том, как нам выигрывать завтра. И вот тут-то начинаются настоящие сложности...
Сразу скажу: я противник искусственного омоложения в спорте. Ничего, кроме вреда, подобная практика не принесла. Вреда и чисто спортивного (почти неизбежное снижение результатов на первых порах, иногда - утрата завоеванных позиций на долгий срок), и нравственного (с опытным, но еще полным сил спортсменом поступают несправедливо, что вызывает в нем ожесточение, озлобленность, обиду и дурно влияет на молодого, поставленного на его место без достаточных оснований), В принципе мне нравится, когда тренеры говорят: мы будем обновлять команду не по паспортным данным, а по игре. Подразумевается, что этих тренеров не интересует возраст спортсмена - лишь бы он играл молодо. Но в чем драматизм, даже трагизм такой ситуации для команды ранга сборной страны? Да в том, что игрок сходит разом, а идущий ему на смену растет-очень долго. И в один далеко не прекрасный для нас момент, когда уходит опытный мастер и нужно ставить на его место молодого игрока, выясняется, что равноценно заменить его молодой не может. Он в основном сидел на скамейке, он не обыгран, не закален, так как не прошел с командой через все испытания.
Конечно, у нас существует институт сборных команд страны - юношеской, молодежной, второй. Растущий спортсмен набирается' в них ума-разума, но пороха настоящих сражений все-таки не нюхает. Снова и снова повторю мысль, в истинности которой с каждым годом укрепляюсь все сильнее: игроком национальной сборной волейболист может стать только в этой сборной, выступая за нее, испытав себя ее испытаниями, ее ответственностью, ее славой. В клубе и других сборных можно подготовить лишь кандидата для первой сборной страны.
В чем же загвоздка, за чем дело стало? - могут спросить меня. Вы старший тренер первой сборной, вам дают кандидатов, так готовьте из них полноценных "сборников", обкатывайте, обыгрывайте их, чтобы в свой час они заняли место прославленных мастеров... В общем-то мы так и делаем: за последние семь лет состав команды обновился наполовину, уже после Олимпиа-ды-80 стартовая шестерка изменилась на треть.
Но эта работа могла бы быть более продуктивной, эффективной, если бы тренеры в своей заботе о будущем команды всегда находили понимание и поддержку. За эти годы просто необходимо было дать отдых веду щим мастерам нашей команды. Не приглашать их на сборы. Не возить, скажем, на чемпионат Европы, а пропустить через этот турнир способных новобранцев, чтобы узнать им истинную цену и понять, насколько серьезно можно рассчитывать на них в ближайшем будущем, на самых важных состязаниях спортивного календаря - чемпионате мира и очередных Олимпийских играх. Но сделать так не удалось.
А жаль! Не надо бояться даже проигрыша какого-то соревнования, если это пойдет на пользу сборной и принесет ей более громкие, более важные победы в будущем. Не надо бояться проигрывать. Не надо нам, тренерам (отношу это и к себе), бояться отстаивать свою позицию на любом уровне. В конце концов мы специалисты, нам доверена судьба команды, никто лучше нас не представляет ее будущего.
Никто, включая и игроков сборной... Они видят свою перспективу. Но будущее всей команды, связанное с тенденциями развития данной спортивной дисциплины, с ожидаемой спортивной конъюнктурой на международной арене, обязан видеть прежде всего тренер. Ему нельзя стареть. Он должен всегда быть современным. И в понимании игры. И в понимании игроков разных поколений. Сейчас в команде есть и тридцатилетние и двадцатилетние. Какой к ним нужен подход? Рядом с олимпийскими чемпионами - новобранцы, честолюбивые, горящие" желанием закрепиться в сборной. Как к ним относиться?
Всемерно поддерживать авторитет олимпийских чемпионов, создав в команде привилегированную группу? Но это против всех наших правил, это ведет к пагуб-нейшему чувству незаменимости, к зазнайству и самолюбованию. Был такой период в первый год после олимпийской победы, когда мне казалось, что наши "олим-пионики" все никак не снимут с шеи ленту с золотой медалью, не решатся последовать мудрому совету трехкратного олимпийского чемпиона в тройном прыжке Виктора Санеева, завоевавшего в Москве, на своей чет- вертой Олимпиаде, серебряную медаль. Санеев говорил, что после каждой Олимпиады он сразу же убирал медаль в ящик стола, старался забыть, что он чемпион, внушал себе, что он новичок, и начинал все заново.
В конце концов и наши чемпионы убрали свои медали в столы и стали готовиться с жаром новичков. Как ни удивительно, нам удалось значительно увеличить тренировочные нагрузки - и по объему и по интенсивности.
Но я ушел в сторону и не ответил на вопрос, надо ли тренеру одинаково относиться и к заслуженным, чемпионам всех рангов, и к молодым, необстрелянным, необученным. Да, требовательность к выполнению тренировочных и игровых заданий, необходимость соблюдать порядок и дисциплину в равной мере касается всех. И с прославленного, именитого, и с молодого, незнаменитого, я требую одинаковой отдачи, самоотверженности и самозабвенности.
Но нельзя не считаться и с самолюбием большого мастера, человека во всех отношениях заслуженного, и, к примеру, делать ему при всех какое-то замечание. При всех, то есть и при молодых. Надо помнить, что для них Савин, Зайцев, Молибога, Селиванов, Дорохов, Лоор - корифеи, образцы для подражания, в известном смысле учителя.
Даже на разминках я стараюсь ставить в пары чемпиона и молодого, даже в комнатах на спортбазах стараемся поселить вместе старожила и новобранца. Это полезно и ученику и учителю: молодой перенимает, тянется, желает превзойти; опытный, чувствуя свою ответственность, старается делать все правильно, предельно точно, с полной отдачей.
Мы все - тренер, комсорг, олимпийцы - хотим, чтобы новое поколение игроков сборной знало традиции нашей команды, первую ее заповедь: команда - это всегда "мы", твое личное "я" должно быть подчине- но интересам команды. Подчинено, а не подавлено, не убито. Второго Савина, как ни бейся, не подготовишь, второго Зайцева не вырастишь. Да и не нужны "вторые" - копии, тени "первых"! Мы говорим тем, кто стучится в двери сборной, кто пробуется в ней: будьте самими собой, совершенствуйте свои "коронки", развивайте свою индивидуальность, не копируйте Зайцева и Савина, но научитесь быть такими же надежными и самоотверженными, как они.
Из тех, с кем я начинал в сборной летом 77-го, продолжают выступать за команду шестеро: Зайцев, Савин, Молибога, Дорохов, Селиванов, Лоор. Уверенно вошли в сборную и закрепились в основном составе в первый год после Московской олимпиады еще двое - Панченко и Шкурихин. В разное время привлекались в команду и продолжают оставаться кандидатами московский армеец Валерий Лосев, связующий с неплохим ударом левой, игрок своеобразный, но не отличающийся стабильной передачей; и Олег Смугилев из "Автомобилиста", высокорослый нападающий, левша.
Держим мы на примете рижан Раймонда Вилде и Александра Белевича, подмосковного динамовца Александра Иванова (все они нападающие) и двух разыгрывающих - Виктора Артамонова из Вильнюса и Виктора Сидельникова ("Автомобилист"). В молодых, физически одаренных игроках недостатка наш волейбол не испытывает. Но самобытных мастеров, исполнителей высокого класса, как те, что не покладая рук добывали славу отечественному волейболу последние шесть сезонов, у нас явно недостаточно.
В первом послеолимпийском сезоне, к примеру, мы на тренерском совете с трудом наскребли 17 кандидатов в сборную. Такого дефицита классных игроков еще не было! Сейчас положение несколько улучшилось, выбор стал шире, но по-прежнему нет достойной замены связующему Зайцеву, очень мало нападающих-универсалов, способных завершать атаки первым и вторым тем- пом, повывелись защитники, по умению и мужеству хотя бы приближающиеся к Кондре...
Я редко критикую клубных тренеров: все эти годы мы работали в тесном контакте, как руководитель сборной я встречал с их стороны понимание и поддержку. Да сам я еще ведь и клубный тренер, знаю, каково им (нам) достается... И все-таки должен сказать, что победы сборной подействовали кое на кого убаюкивающе, расслабили отдельные клубы, их наставников.
Если раньше, когда в клубах не хватало перспективных ребят, бились за каждого, старались сделать из него полноценного игрока, то сейчас, когда есть с кем работать, погоня за сиюминутным результатом приводит к натаскиванию питомцев на элементарные действия, на развитие какого-то одного качества в ущерб остальным. И видишь в разных клубах одноплановых, прямолинейных игроков, щедро одаренных от природы, но дурно образованных в волейболе, без хорошей школы. Подготовка резервистов налажена как следует разве что в рижском "Радиотехнике" и подмосковном "Динамо"...
Старший тренер "Радиотехника" и молодежной сборной страны Геннадий Паршин обеспокоен теми же проблемами: "Я работал с той самой молодежной командой, что выиграла чемпионат мира 1981 года, и могу с уверенностью сказать, что наши юные волейболисты получают в своих клубах совершенно недостаточную техническую подготовку. Мало внимания уделяют их тренеры правильной постановке у своих питомцев основных волейбольных приемов, таких, как прием мяча, блок. Создается впечатление, что наставники юношеских команд стремятся найти высокорослых игроков и быстрехонько их натаскать: "прорезался" сильный удар - и ладно. Вот и приходится нередко возвращаться с такими игроками к азам волейбола".
Обучение азам волейбола поставлено, у нас на широкую ногу, но "валовый" подход, пресловутое натаскивание, когда детей, по выражению знаменитого нашего хоккеиста Вячеслава Старшинова, учат не играть, а выигрывать, приводит к тому, что сборная испытывает дефицит талантливых игроков. Надо бы всем нам, готовящим спортсменов на разных уровнях, хорошо усвоить, что таланты не рождаются, как грибы после дождя, что спортивные таланты требуют ручной доводки. Но даже если наставники всех рангов усвоят эту истину, дело кардинальным образом не улучшится.
В изменении, в модернизации нуждается вся система подготовки юных волейболистов, прежде всего оценка труда тренеров в детских спортивных школах и спорт-интернатах. Сейчас почет, уважение и, между прочим, зарплата попечителей юных волейболистов зависят от того, сколько спортсменов определенного разряда они подготовили, как выступили в соревнованиях их команды...
Жестко детерминированные результатом, тренеры детских и юношеских команд механически копируют работу во взрослых коллективах, дают ребятам непосильные нагрузки. Особенно "преуспевают" в этом тренеры 1в спортивных интернатах, откуда чаще всего приходят 1в команды мастеров юноши с хроническими травмами, (пресыщенные волейболом, развитые в техническом пла-1не однобоко.
Да, талантам надо помогать: об этом уже была |речь... Но и тем, кто их находит, пестует, тоже надо по-логать. И не понуканиями, подбадриваниями, подачка-|ми, а продуманной системой мер, направленных на ускорение появления талантов.
В Японии, на Кубке мира 1981 года, мне вручили 1риз как лучшему тренеру национальной сборной. 1а пресс-конференции лучшего тренера спросили, мо-ет ли он сказать, на сколько процентов сборная СССР соответствует команде его мечты. Так и спросили: "На сколько процентов?" Я ответил: "На восемьдесят". Да, очень хорошая у нас команда. Я горд и счастлив, что работал с ней все эти сезоны. Верю, что онаеще не исчерпала свои потенциал, что старая гвардия не сказала последнего слова...
Трудно будет нам победить в Лос-Анджелесе. Обновленные, набравшиеся опыта, с неутоленной жаждой победы сильнейшие команды мира, которым мы столько лет застили солнце, сделают все, чтобы отодвинуть нас в тень. Но мы не намерены складывать свои полномочия, устраняться от борьбы. У нас есть силы, игровые идеи и желание остаться первыми. Попробуем соединить все это и победить!
Единство - вот наше ключевое слово. Мы были сильнее всех своим единством. Мы - команда. Сборная команда Советского Союза.

 

 

 

 

Добавить комментарий

Защитный код
Обновить

Рейтинг@Mail.ru